соискание учёной степени доктора богословия. Священство приносило Бруно кое-какие средства к жизни, а также давало возможность отлучаться из монастыря, видеться с новыми людьми и читать те книги, которые не вызывали одобрения Церкви.
Житейские взгляды Бруно того времени отразились в написанной им комедии «Светоч», где осмеяны суеверие, вера в алхимию и колдовство, а равно учёный педантизм. «Невежество, — говорилось там, — лучшая в мире наука, она даётся без труда и не печалит душу». Как считается, в антипрологе к «Светильнику» Бруно обрисовал самого себя: глаза задумчивые, потерянные, как будто ушедшие во внутреннее созерцание; смех сквозь слёзы; характер раздражительный и полный упрямства.
Литературный дебют явно удался. Впоследствии находили, что Мольер заимствовал из неё несколько сцен для своих комедий.
Совмещать ежедневное совершение обедни со своим истинным образом мыслей становилось для Бруно все тяжелее. Жизнь в монастыре сделалась ему ненавистна. Его ум, его совесть протестовали против церковных догматов и предрассудков. В своей стихотворной «Похвале ослу» он издевается над рутиной богословия («ослиностью»), которая гасит все высокие устремления разума:
Священная ослиность, святое отупенье, О, глупость пресвятая, блаженное незнанье. Одна ты нашим душам даруешь назиданье, Ведь не приносят пользы ни ум, ни обученье. Бесплоден труд познанья, бессильно вдохновенье. Философов мудрейших бесцельно созерцанье, И в небеса проникнуть напрасно их старанье — Там для тебя, ослиность, готово помещенье. Любители науки! А вам-то что за горе! Зачем вы знать стремитесь, каков закон вселенной, И есть ли в сфере звёздной земля, огонь и море? Священная ослиность, в невежестве блаженна, Упавши на колени, с покорностью во взоре, Пришествия Господня с молитвой ждёт смиренной…
Бруно знал, что может подвергнуться преследованию за свои взгляды. Относительно своих собратьев-доминиканцев, которые называли себя «псами господними», он уже не испытывал никаких заблуждений: «Служители зависти, рабы невежества, холопы злобы, они надеялись подчинить меня гнусному и тупому лицемерию». Впоследствии, в диалоге «Песнь Цирцеи», он даст совет, каким образом среди множества собачьих пород распознать самую злую: «Это та самая порода варваров, которая осуждает и хватает зубами то, чего не понимает. Ты их распознаешь по тому, что эти жалкие псы, известные уже по своёму внешнему виду, гнусным образом лают на всех незнакомых, хотя бы и добродетельных людей…»
Накопившееся недовольство окружающим невольно прорывалось наружу. Сталкиваясь с проявлениями невежества или намеренного унижения разума, Бруно с трудом сдерживался, терял осторожность. Так, однажды во время диспута в монастыре он выступил в защиту знаменитого ересиарха IV века Ария, утверждавшего тварную природу Христа. Когда один из видных богословов с пренебрежением отозвался о нём, как о человеке малообразованном и неспособном даже связно изложить своё учение, Бруно с горячностью возразил, что с логической стороны арианство выглядит не менее обоснованно, чем сочинения отцов церкви.
В монастыре всё чаще вспоминали один случай. Как-то раз монахи развлекались шуточным гаданием по книге Ариосто «Неистовый Роланд»: нужно было наугад указать «вещую» строку. Бруно открыл поэму на строке, которую теперь многие воспринимали вполне серьёзно: «Враг всякого закона, всякой веры…»
Кончилось тем, что в 1576 году против него было возбуждено преследование по обвинению в ереси. Собрав сведения о прошлом брата Джордано, о его речах и мнениях, следователи насчитали 130 пунктов, по которым он отступил от учения Католической церкви.
Дабы сохранить за собой свободу действий, Бруно бежал в Рим, где надеялся оправдаться. Вечный город встретил его шумным празднованием свадьбы Джакомо Буонкампаньи, незаконного отпрыска 80-летнего папы Григория XIII, с графиней Ди Сантафиоре. Однако Рим был не лучшим местом для беглых еретиков. Редкий год не был отмечен огненным спектаклем инквизиции. Так, в 1567 году был обезглавлен и сожжён бывший папский протонотарий Пьетро Карнесекки вместе с его братом; в 1568-м на костёр взошли пять человек, на следующий год — ещё четверо, в том числе философ и поэт Аонио Палеарио. Костры пылали в Риме и в 1572, и в 1573 годах.
Бруно укрылся в доминиканском монастыре Санта Мария делла Минерва. По прошествии нескольких дней он узнал от своих неаполитанских друзей, что при обыске в его келье нашли комментарии Эразма Роттердамского к некоторым сочинениям свв. Иеронима и Иоанна Златоуста. Книга эта значилась в папском «Индексе», ибо Эразм в своих комментариях всячески подчёркивал, насколько далеко отстоят богатство и развращённость католического духовенства от обычаев и нравов ранних христиан.
Предупреждённый о том, что в Риме вот-вот готовы санкционировать процесс против него, Бруно покинул папскую столицу. С невероятным облегчением он сложил с себя монашеские обеты и сбросил монашеское одеяние.
Уйдя из тесной, сумрачной пещеры, Где заблужденье век меня томило, Там оставляю цепи, что сдавила На мне рука враждебная без меры.
Да, теперь он — изгнанник, беглец и даже хуже того — отступник. Но зато у него больше нет нужды таить свои мысли. Отныне его призвание в том, чтобы нести людям своё философское евангелие, благую весть разума, не стеснённого оковами церковной ортодоксии.
«Философия рассвета»
Джордано Бруно всегда подчёркивал научный характер своего учения, хотя правильнее говорить не о научности его философской системы, а об её интеллектуализме. При этом он не скрывал глубочайшего родства своего метода с поэтическим озарением:
В строенье плоти сердце — мой Парнас, Куда всхожу искать отдохновенья;
