Мы сидели за круглым столом в типичной профессорской квартире с книжными стеллажами, портретами и фотографиями в рамках на стенах. Беленькая сухощавая старушка с букольками, оказавшаяся той самой бабушкой, меня совершенно очаровала. Она оказалась потрясающей рассказчицей и, отойдя после первого и, кстати, недолгого шока от моего прикида, показывала пожелтевшие старые черно-белые фотографии, снабжая их интереснейшими комментариями. Было страшно интересно, но я старалась держаться. Я время от времени шебуршила ладонью малиновую челку и, дабы не отойти от типа Эллочки-Людоедки, вставляла «Мрак» или «Жуть!». Конечно, хотелось бы быть пооригинальнее, но на тот момент, кроме Эллочки ни один типаж не подходил к случаю. Порой я заливалась бодрым ржанием и шмякала кулаком по столу, покрытому накрахмаленной белоснежной скатертью. Еще я пихала в рот пальцы, грызла на них ногти (эх и противная на вкус эта ваша канцелярская замазка) и пошмыгивала носом. Андрей, взирая на все мои потуги, задыхался от то и дело подступавших приступов смеха.
— А это книга с дарственной подписью Ахматовой, — хвасталась бабушка, но в глазах у нее стояло очень сильное сомнение, что я слышала про Ахматову и вообще умею читать.
— Это та, которая Мойдодыра написала, што ли? — гаркнула я прямо в ее ухо, сваливая в одну кучу Агнию Барто, Чуковского и Ахматову, и ткнула пальцем в фотографию Пастернака в серебряной окантовочке. — А этого мужика я знаю. У него еще фамилия такая овощная. Баклажан кажется.
Бабушка побледнела от моего невероятного невежества и стала зачитывать мне что-то наизусть. Тут-то и раздался звонок.
— Ах, это Аллочка пришла. — Бабушка встрепенулась, вспорхнула и улетела к двери, а я взглянула на Андрея — тот все еще давился от хохота.
— Ну зачем же так про Пастернака, Лариса? Очень грубо! — он взял мою ладонь и поскреб пальцем по ногтю. — Замазка?
— Ага, ничего лучше не нашлось, — как всегда от его прикосновения захотелось залезть в ледяную ванну. — Действительно овощная фамилия, ничего не поделать. А стихи его я безумно люблю, — я отобрала у него руку и встав, подошла к фотографии, цитируя:
Февраль. Достать чернил и плакать. Писать о феврале навзрыд.Пока грохочущая слякоть весною черною горит.Достать пролетку…
Великолепно, не правда ли? — Андрей прижал палец к губам и показал мне глазами на дверь. Вошла бабушка и за худосочную ручку ввела за собой эфемерное существо лет эдак двадцати пяти с круглыми восторженными глазами в окулярах огромных очков.
— Аллочка, позволь представить тебе моего внука. Андрей.
Андрей церемонно прижался губами к протянутой дрожащей бледной лапке.
— А это знакомая Андрея, Лариса, — бабушка кивнула в мою сторону, профессионально выразив в этом жесте легкое презрение смешанное с недоумением по поводу моего существования в мире Ахматовой, Пастернака и белых накрахмаленных скатертей.
— Ну хай, типа, Аллочка, — пробасила я, шмыгнув в очередной раз, и так пожала ее косточки, что она поежилась и стала незаметно тереть ладонь. Так и надо! Нечего совать синюшные руки в лицо моим шотландским сеттерам.
— Садитесь-ка пить чай, дети. Бабушка разливала свежезаваренный чай по изящным фарфоровым чашкам, а я шепнула Андрею.
— Можно одну грохнуть для пущей правдоподобности?
— Не надо грохать. Обойдемся без материальных ущербов.
— А когда же Вы сообщите, что я Ваша невеста? Жду, жду… Пора бы.
— Подождите немного. Дайте бабушке начать сватовство. Да и чая выпить не мешало бы.
— О кей, — кивнула я и обратилась к безмолвной Аллочке, — типа, работаешь или как? Кто содержит?
— Аллочка у нас преподает в консерватории, — бабушка потрясла букольками, спасая Аллочку от ужасной троллихи — то есть от меня.
— На консервной фабрике что-ли? Типа икорка, сайрочка, бычки в томате! Прикольно! Только воняет там наверное, жуть! — на мгновенье мне почудилось, что это перебор, но потом я подумала, а почем бабушке и Аллочке знать, что нынче уже никто, даже первоклассник, не спутает Вивальди с печенью трески. Сегодняшние СМИ внимательно следят за уровнем образования люмпенов и по мере возможности поднимают этот уровень на невероятную высоту. Так, к примеру, наш дворник, Максим Максимыч, имеющий три класса образования последние годы увлекается богемным этно-джазом и, приняв вовнутрь литр водки, врубает на весь двор экзотические мелодии, органично подпевая и притоптывая ножкой в взопревшем валенке.
— Аллочка пианистка. Многообещающая. Ты сыграешь нам, деточка? — бабушка Андрея активно подмигивала бедной Аллочке. Та слегка поартачилась, покапризничала и села таки к роялю, профессиональным жестом откинув крышку. Зазвучали первые ноты Болеро. Странно было видеть, как такая хрупкая девочка мощно, по-мужски, овладевает страстной мелодией. Я повернулась к Андрею. Он внимательно следил за пианисткой и тут гадкая зависть закралась мне вовнутрь. Сама-то я сумела освоить лишь азы игры на фортепьяно и кроме «собачьего вальса» ничегошеньки зааккомпанировать не сумела бы. Андрей перехватил мой завистливый взгляд, встал, подошел, взял за плечи. Наклонился и проговорил на ухо:
— Действительно прекрасно играет, но нет никакого повода, чтобы ревновать и беситься. — Всегда знала, что шотландские сеттеры отличаются незаурядной интуицией.
Я передернула плечами, но он не выпустил меня, лишь крепче сжал. Аллочка закончила играть, поднялась.
— Браво, — бабушка захлопала в ладоши, к ней присоединился Андрей, подумав, и я тоже.
— Андрюша, Аллочка хотела бы пригласить тебя на свой концерт, не так ли? — бабушка взяла быка за рога. — Ведь так, детка? Аллочка покраснела и что-то тихонько залепетала. Вытащила из кармана куцего пиджачка билеты и передала один бабушке, а один Андрею. Потом обернулась ко мне.
— Вы тоже приходите, Лариса, обязательно, буду ждать, — протянула мне пригласительный в конвертике.
— Нет уж, отвалите. Чо, я типа эту муть буду слушать. У меня от этого голова начинает покрываться коркой и чешется. Очень нервничаю. Я вот тут на «Дискотеку-Авария» ходила — так это вещь. Слышали? — бабушка отрицательно помотала головой и в ужасе закатила глаза к потолку.
— Ну я пойду, пожалуй. — Аллочка заторопилась, задергалась. Начала поправлять на беленьком носике оправу очков. Бабушка пыталась ее удержать, но та как-то по-цыплячьи попятилась и, нацепив поверх куцего пиджачка такой же неуклюжий старомодный плащик, упорхнула, на пороге повторив свое приглашение.
Андрей пошел проводить ее до метро, а я осталась с бабушкой наедине. Бабушка вновь разлила чай и уселась напротив, цепко уставившись на меня белесыми глазками древнегреческой прорицательницы судеб.
— А Вы где работаете, голубушка? — Опс! Об этом я как раз не подумала, надо было быстренько выкручиваться. Отказавшись от принадлежности к древнейшей профессии (все-таки я уважаю старость) я процедила сквозь зубы:
— В психушке работаю, санитаркой. Ну в «Кащенко». Слыхали небось?
— Неужели? Сложно наверное? Для девушки занятие не вполне подходящее. — Она внимательно смотрела на меня, на мои разноцветные патлы, белые ногти и сережку в носу, а мне было совестно.
— Где, в психушке-то сложно? Да не очень. Вообще-то там кругом сплошные микро- и макроцефалы, параноики, дебилы и шизофреники. Атмосферка еще та, но я привыкла. Раз-два, запихнул шизика в смирительную рубашку, вколол в задницу успокоительное, вынес судно и все! Делов-то куча!
— А где же Вы, душенька, с Андреем познакомились? — бабушка выводила меня на серьезную беседу. Эх, как же меня подмывало сказать, что он недавно проходил у нас в клинике курс лечения, но я вовремя удержалась.
— Да так, на тачке подбросил однажды. Вот и познакомились. Пошли, выпили по пивку, а там и любовь и все дела, ну понимаете?
— Будете ещё чайку? — она вскочила к чайнику, не желая выслушивать про «все дела» с ее любимым обожаемым внучком.
— Нее. Типа, хватит. Я чай не люблю. Не уважаю.
— Да, да. Конечно. Вам бы чего покрепче, но у меня нет. Не держу знаете ли. — Она забеспокоилась и как-то даже съежилась, верно испугалась, что я пойду крушить ее кухню в поисках чего покрепче.
Тут вернулся Андрей. Бабушка остановила его в коридоре и зашипела по-английски, будучи стопроцентно уверена, что зелено-малиновое уродство с иностранными языками не в ладах.
— Боже, дорогой. Где ты это нашел? Где?
— Что-то не так? — ответил он, — по моему вполне приличная девушка, чистая, неиспорченная, то что надо одинокому мужчине.
— Это же чудовище, внук. Она невероятно ограничена. Я верю в ее неиспорченность и чистоту, но что у Вас может быть общего? — Вот здесь она попала в точку. У нас ничего общего с ним быть не могло, помимо выигрыша разумеется.
