произойти без нашего ведома, коль скоро речь идет об этой стране»[300]. В случае, если свидетельские показания ставили под сомнение только что процитированное утверждение принца Луи, реакция британской делегации в Париже всегда была одной и той же – англичане стремились не столько опровергнуть такие показания, сколько скомпрометировать их источник (т.е. свидетеля), благо, при умелом подходе, это не составляло большого труда.
В Петербурге проблемой свидетелей также озаботились еще в октябре. 17 (30) октября Ламздорф телеграфом потребовал от посла Бенкендорфа «тотчас же поручить подведомственным консулам и агентам немедленно собрать точные сведения о числе японцев, находящихся в восточных портах Англии, особенно в Гулле и Ньюкастле»[301]. В конце этого же месяца Вирениус запросил Лопухина о возможности предъявить международной комиссии показания капитанов судов «флотилии» Гартинга, а Лопухин, в свою очередь, обратился с этим же вопросом к нему самому. Гартинг категорически рекомендовал отказаться от этой затеи. Во-первых, потому, что «невозможно быть уверенным», что эти свидетели «сумеют умолчать о своей службе в нашей сторожевой организации», а, во-вторых, в связи с тем, что и без того несколько десятков датчан (экипажи кораблей его агентуры и датских военных судов, чиновники датского Морского министерства, жители приморских поселков) могли догадываться или даже определенно знать, чем в действительности занимался Гартинг на территории этой нейтральной страны[302]. Все это, по его мнению, могло иметь крайне неблагоприятные последствия как для России, так и для самой Дании. Департамент полиции, а затем и Главный морской штаб с доводами Гартинга согласились.
Исключение было сделано только для шхуны «Эллен» из «флотилии» Гартинга – ранее ее капитану пришлось по постороннему поводу объясняться с полицией, это попало в печать, и его работа на русскую контрразведку уже не составляла секрета – к большому неудовольствию контрразведчиков. С капитана «Эллен» и членов ее экипажа были сняты и нотариально заверены показания о неизвестных миноносцах, встреченных ими в море во время крейсирования. 6 (19) ноября. Извольский переправил эти показания Ламздорфу, а тот передал чиновнику МИД, намеченному в состав российской делегации в Париже[303]. Позднее туда же попали показания капитана норвежского парохода «Adela» и его штурмана Эндре-Кристиана Христиансена, которые 6 (19) и 7 (20) октября у берегов Норвегии одно за другим видели два неизвестных судна, причем были уверены, что встретили миноносцы, и подробно описали их внешний вид. Свои услуги России предложил и У. Лукас (W. Lucas), штурман английского коммерческого парохода “Titania”, который рано утром 2 (15) октября на пути из Антверпена в Великобританию, в 25-ти милях от плавучего маяка Newarp встретил два миноносца без флагов и огней. Лукас выразил готовность дать соответствующие показания и даже изобразил один из замеченных кораблей на бумаге. Правда, на этом, сохранившемся в АВПРИ, рисунке, выполненном корявой рукой моряка, оказалось изображено нечто, на миноносец вовсе не похожее.
В поисках новых и притом «легальных» (т.е. не связанных с секретной агентурой) свидетелей Петербург решил прибегнуть к не совсем обычному способу. 26—27 октября российские послы в Париже и Лондоне получили указание своего министра поместить в газетах сообщение о том, что русское правительство «щедро вознаградит» всех, кто способен доказать, что в ночь на 9 (22) октября на Доггер-банке находились японские миноносцы, а те, в свою очередь, проинформировали об этом своих консулов[304]. Однако в ответ посол во Франции Нелидов, с подачи Мануйлова, сообщил в Петербург, что подобная публикация опасна тем, что русское правительство рискует стать объектом шантажа или нежелательных спекуляций в западноевропейской печати[305]. Взамен нужные сведения Нелидов предложил собрать агентурным путем – с помощью все того же Мануйлова, но Лопухин категорически запретил последнему приниматься за это дело[306]. Вместо него в Париж был направлен Рачковский, который явился во французскую столицу в первых числах декабря 1904 г. и пробыл там вплоть до 20 января 1905 г. Кстати, с негласного участия в разборе «гулльского инцидента» началось его «второе пришествие» в Департамент полиции – по возвращении в Петербург Рачковский был сначала назначен чиновником особых поручений товарища министра внутренних дел, а с лета 1905 г. фактически возглавил весь политический розыск в империи. По-прежнему не особо доверяя друг другу, в Париже Рачковский и Мануйлов выполняли функции «разведки» русской делегации.
В начале ноября 1904 г. для выяснения обстоятельств произошедшего на Доггер-банке в Париж направился сам директор Департамента полиции. В ходе неофициальных консультаций с президентом Республики, министром иностранных дел и руководителями французских секретных служб Лопухин выяснил готовность Франции в рамках франко-русского союза и впредь оказывать услуги российской контрразведке. Усилиями французов была пополнена и без того изрядная «коллекция» иностранных свидетелей, наблюдавших в Северном море таинственные корабли без флагов и огней. На этот раз миноносец был замечен «лежащим на воде совершенно неподвижно» близ маяка Гросс-Занд – в 17:30 8 (21) октября его видел капитан французского судна «Св. Андрей» Жан-Батист Эсноль (J.-B. Esnol), который выразил готовность подтвердить это под присягой. Вместе с ранее зафиксированными, теперь таких случаев по общему счету стало уже семь.
Не сидели сложа руки и японцы. 6 ноября (по новому стилю) во французской газете «L’Écho de Paris» появилась статья, в которой указывалось, что в Северном море против русской эскадры действовали японские миноносцы. Мануйлов утверждал, что эта публикация, перепечатанный другими европейскими газетами, вызвала в японской миссии в Гааге «большой переполох», и «посланник Митцухаши приказал служащему в канцелярии (русскому агенту. – Д.П.) перенести все документы в свою спальню, где он запер их в железный шкап»[307]. На следующий день Митцухаси собрал у себя своих коллег-дипломатов в Бельгии и Голландии[308]. Нетрудно догадаться, что помимо общеполитической ситуации, созданной «гулльским инцидентом», предметом их обсуждения стало то, как сохранить в тайне свои козни против русской эскадры. Подробности этой встречи не известны, однако 8 ноября сразу в двух голландских газетах (местной «Dagblad» и влиятельной роттердамской «Nieuwe Rotterdamsche Courant») появились официальные опровержения упомянутого сообщения «L’Écho de Paris». В тот же день Митцухаси получил из Великобритании от некоего Кокаиме (Kokaime) депешу следующего содержания: «Несколько слов, чтобы уведомить Вас, что я прибыл в Гулль и тотчас же принялся за работу. В “L’Écho de Paris” было напечатано, что, без сомнения, миноноски принадлежали нам, те, которые были замечены в Немецком море, но думаю, что это им доказать не удастся … Буду немедленно телеграфировать о результате, как только все нужные меры будут приняты»[309].
14 ноября 1904 г. микадо призвал к себе высших военных и морских чинов. Весьма осведомленный корреспондент “Times” утверждал, что речь на этом секретном совещании шла о том, «как перехватить Балтийский флот, когда тот появится в дальневосточных водах»[310].
* * *
Слякотным и промозглым субботним
