тебе твой дядя.
– Где, говоришь, ты ее нашел? – повторил он, пытаясь черкнуть ногтем по серебряной части.
Там не осталось следа.
Серебро по шкале твердости имеет шестерку. Я узнал это из научно-популярных передач. Ногтем его не поцарапать.
Однако оно тебя царапнет.
Даррен поставил патрон на стол как маленькую ракету.
– Девушка дала, – сказал я.
– Девушка, – с улыбкой повторил он мое слово.
– Как звали того друга Деда? – сказал я, почуяв, что эти переговоры работают.
– Не друга, – сказал Даррен, не выпуская моего взгляда. – Он просто знал его. Но он еще в те времена был старым волком. Делал такие. Твоему деду пришлось раз купить несколько штук для…
– Для того дела в Литтл-Рок, – встрял я. Потому что я был хорошим учеником.
– Старый волк сейчас, наверное, уже мертв и похоронен, – сказал Даррен. – Его башка над чьим-нибудь камином.
Я хотел покачать головой – нет, это невозможно. Ни один вервольф…
– Я не жил в тех краях, – сказал Даррен, по-прежнему наблюдая за мной. – Но ведь мы и не привыкли к такому, верно?
Я не ответил, все еще пытаясь осознать эту тупую самодельную легенду. Пытаясь увидеть древнего старого волка, плавящего серебро в одном состоянии, отливающего его в форме в пятидесяти милях по трассе, втискивающего пули в пустые латунные патроны несколькими неделями позже среди звуков чужого города вокруг него.
Но зачем?
– Как зовут эту девушку? – сказал Даррен, беря патрон большим и указательным пальцами и постукивая им по столу, словно чтобы посмотреть, не вспыхнет ли.
Тук, тук, тук.
– Сайсили, – сказал я и выхватил патрон прежде, чем он успел сунуть его в карман, и пошел по коридору к моему драгоценному домашнему заданию. Я ничего не сделал за последние два вечера. Потому что я мысленно готовился к этой особенной встрече в кафе – к разговору с Бриттани.
– Ты хочешь, чтобы я сунул ее себе в рот, – повторил я, чтобы удостовериться, что я правильно услышал.
– Если она тебя не обожжет… – ответила она.
Она сейчас вытирала патрон ярко-белой салфеткой, чтобы там не осталось микробов как причины для отмазки.
Когда она протянула его мне, я взял его за латунь, рассмотрел.
– Тянешь, – сказала она.
– Если то, что ты говорила, – если ты права, – сказал я. – Откуда ты узнала?
– Он мне сказал.
– Он?
Она кивнула на патрон.
– Тот, кто его сделал, – вставил я.
Да.
– Он сказал мне, на что смотреть, – сказала она.
Я улыбнулся своей самой холодной улыбкой, как думал я, откинулся на спинку стула, все еще держа патрон в руке.
То есть я не был дураком.
Как только я сунул серебро в рот и не выдохнул дыма или обгорелых ошметков легких, Бриттани собралась уходить, к другой своей надежде.
Ели бы Даррен узнал ее имя, он кивнул бы серьезно, сказал бы, что это хорошо, что ее имя в начале алфавита – моего алфавита. Теперь мне оставалось перебрать остальные буквы и вернуться к началу.
Чего он не знал, так это того, что можно остановиться на Б, если захочешь.
Я захотел.
После школы, когда предполагалось, что я бегаю сорокаметровки в футбольное межсезонье – типа я еще останусь в Джорджии к следующей осени, – Бриттани отвела меня в закуток за спортзалом между промышленным кондиционером и временной аудиторией под навесом на колесах.
Мы сидели, привалившись спиной к пыльному зеленому металлу кондиционера, от его низкого гудения у нас дрожала грудь, и она курила сигарету, как игрок в покер, и рассказывала мне, что догадалась, что я вервольф, из-за алгебры.
– Может, я просто не тяну математику, – сказал я ей.
Она стряхнула пепел с сигареты, стукнув по ней указательным пальцем – я никогда прежде не видел столь совершенного движения, столь непосредственного – и отрицательно покачала головой.
– Алгебра в другом конце здания вот от этого, – сказала она, похлопав по кондиционеру.
Я пожал плечами – это все знали. Всем было известно, что все остальные классные комнаты имели подводку холодного воздуха по системе труб, так что на конце линии не оставалось ничего – там, где в седьмом классе преподавали алгебру и солнце Джорджии жестко и обвиняюще смотрело туда.
– Ты делаешь так, – сказала она, отведя сигарету от рта, чтобы можно было чуть высунуть язык и легонько засопеть, часто и неглубоко.
Я крепко сжал губы.
Она затушила сигарету о цемент.
– У волков потовые железы на подушечках лап и… – в этот момент она каким-то образом коснулась моего настоящего рта и языка, – и на языках.
Сейчас я ощутил ее вкус.
Не специальными волчьими вкусовыми рецепторами. А вкусовыми рецепторами четырнадцатилетнего парня. Внезапно все мое тело покрылось этими рецепторами.
Я сглотнул, отер губы и сказал ей, что никогда так не делал, никогда не дышал как собака.
– Как хочешь, – сказала она. – Он сказал мне, что вервольфы умеют скрывать…
– Он? – перебил ее я.
– Мой дедушка, – сказала она, глядя, как внесезонные футболисты собрались в кучу для какой-то цели. – Он говорит, что вервольфы умеют скрывать все, кроме этого. Это как привычка. Иногда они забывают об этом думать, это так естественно.
Я пообещал себе никогда так больше не дышать. Может, вообще больше не дышать на людях.
– И что еще он тебе рассказывал?
– Серебро, – сказала она, словно ставя галочку в большом списке. – И луна, это все выдумки для кино. И это, – она на миг показала ладонь с пентаграммой, – тоже все фигня.
– Тогда зачем ты это делаешь? – сказал я, воспользовавшись поводом задержать ее руку в своей, чтобы рассмотреть блеклую синюю пентаграмму.
Она отняла руку и вытащила очередную сигарету.
– Потому что собираюсь стать одной из них, – со стопроцентной уверенностью сказала она, глядя на меня поверх пламени зажигалки.
– Вервольфом? – сказал я.
– И ты мне поможешь.
Когда она выдохнула в другой раз, она опять отвернулась от меня. Тонкий серый дымок, огибая ее, поплыл ко мне.
И, нарушая свое обещание, я открыл рот, чтобы попробовать его вкус.
Я дождался, пока Даррен убежит на ночь, чтобы спросить Либби.
Мне пришлось случайно проснуться рано, чтобы поймать ее на входе в дом с распущенными волосами, поскольку после целой ночи с тугим «хвостом» у нее болела голова и ей было тяжело заснуть.
– Все страньше и страньше, – сказала она мне, убирая волосы с глаз и делая вид, что ей еще хватает сил на разговор.
Снаружи все еще кашлял наш фургон с надписью «Амбассадор». Так глупо, когда ты можешь выключить машину, а она будет пытаться ехать еще пару-тройку минут. Даррен говорил, что это из-за содержания
