женщины, купцы и воины, ремесленники и крестьяне пренебрегали делами жизни, чтобы соответствовать эпиграммам хокку, построенным в мгновение ока. Японцы, для которых азартные игры - любимая страсть, ставили такие большие деньги на состязаниях по сочинению хокку, что некоторые предприимчивые души делали из них бизнес, ежедневно обкрадывая тысячи почитателей, пока наконец правительство не было вынуждено устроить облаву на эти поэтические курорты и запретить это новое наемное искусство.15 Самым выдающимся мастером хокку был Мацура Басё (1643-94), чье рождение, по мнению Ёнэ Ногути, "стало величайшим событием в наших японских летописях".16 Басё, молодой самурай, был так глубоко тронут смертью своего господина и учителя, что оставил придворную жизнь, отказался от всех физических удовольствий, отдался странствиям, медитации и учению и выразил свою тихую философию во фрагментах поэзии о природе, высоко почитаемых японскими литераторами как совершенные образцы сосредоточенного внушения:
Старый пруд,
Да, и звук лягушки, прыгающей в воду.
Или
Стебель травы, на котором
Муха-дракон эссе на свет.17
III. ПРОЗА
1. Художественная литература
Госпожа Мурасаки - "Повесть о Гэндзи" - превосходство - поздняя японская художественная литература - юморист
Если японские стихи слишком кратки для западного ума, мы можем утешиться японским романом, чьи шедевры достигают двадцати, а иногда и тридцати томов.18 Самый известный из них - "Гэндзи моногатари" (буквально и неоспоримо - "Сплетни о Гэндзи"), который в одном издании занимает 4 234 страницы.19 Этот восхитительный роман был написан около 1001 года н. э. госпожой Мурасаки-но Сикибу. Родом из древнего рода Фудзивара, она вышла замуж за другого Фудзивара в 997 году, но через четыре года осталась вдовой. Она заглушила свое горе, написав исторический роман в пятидесяти четырех книгах. Заполнив всю бумагу, которую смогла найти, она кощунственно наложила руки на священные сутры буддийского храма и использовала их для рукописи;20 Даже бумага когда-то была роскошью.
Герой сказки - сын императора от его любимой наложницы Кирицубо, которая настолько красива, что все остальные наложницы завидуют ей и дразнят до смерти. Мурасаки, возможно, преувеличивая способность мужчины к преданности, представляет императора безутешным.
Шли годы, а император все не забывал свою потерянную госпожу; и хотя во дворец приводили многих женщин в надежде, что он сможет насладиться ими, он отвернулся от всех них, считая, что в мире нет никого, подобного той, которую он потерял. . . . Он постоянно жалел, что судьба не позволила им исполнить клятву, о которой они говорили утром и вечером, - клятву, что их жизни должны быть похожи, как птицы-близнецы на одном крыле, как деревья-близнецы на одной ветке.21
Гэндзи вырастает в лихого принца, у которого больше внешности, чем морали; он переходит от одной любовницы к другой с многогранностью Тома Джонса и превосходит этого традиционного героя своим безразличием к полу. Он - женское представление о мужчине - весь в чувствах и соблазнах, вечно задумчивый и томящийся то по одной, то по другой женщине. Время от времени "в великом несчастье он возвращался в дом своей жены".22 Госпожа Мурасаки с восторгом рассказывает о его приключениях и оправдывает его и себя с неотразимым изяществом:
Молодого принца считали бы пренебрегающим своим долгом, если бы он не предался нескольким эскападам; и все считали бы его поведение совершенно естественным и правильным, даже если бы оно было таким, какое они и не мечтали бы допустить по отношению к обычным людям... . . Мне бы очень не хотелось пересказывать во всех подробностях дела, которые он так старался скрыть, если бы я не знал, что если вы обнаружите, что я что-то упустил, то сразу же спросите, почему, только потому, что он должен быть сыном императора, я должен выгодно подчеркнуть его поведение, опустив все его проступки; и вы вскоре скажете, что это не история, а просто выдуманная сказка, призванная повлиять на мнение потомков. Как бы то ни было, меня назовут скандалистом, но я ничего не могу с этим поделать".23
Во время своих похождений Гэндзи заболевает, раскаивается в своих приключениях и отправляется в монастырь для благочестивых бесед со священником. Но там он видит прекрасную принцессу (скромное имя Мурасаки), и мысли о ней отвлекают его, пока священник обличает его в грехах.
Священник начал рассказывать истории о неопределенности этой жизни и возмездии в жизни грядущей. Гэндзи с ужасом думал о том, насколько тяжелы его собственные грехи. Неприятно было думать, что они будут лежать на его совести до конца нынешней жизни. Но ведь была еще и будущая жизнь. Каких ужасных наказаний ему предстояло ожидать! И все это время, пока священник говорил, Гэндзи думал о своем собственном злодеянии. Как хорошо было бы стать отшельником и жить в каком-нибудь таком месте! . . . Но тут же его мысли вернулись к прекрасному лицу, которое он видел днем, и, желая узнать о ней побольше, он спросил: "Кто живет с вами здесь?"24
При содействии автора первая жена Гэндзи умирает при родах, и он получает свободу, чтобы отдать первое место в своем доме новой принцессе, Мурасаки.*
Может быть, совершенство перевода дает этой книге постороннее преимущество перед другими японскими шедеврами, переведенными на английский; возможно, мистер Уэйли, как и Фицджеральд, усовершенствовал свой оригинал. Если по случаю мы сможем забыть о собственном моральном кодексе и прислушаться к тому, который позволяет мужчинам и женщинам, как сказал Вордсворт о тех, кто в "Вильгельме Мейстере", "спариваться, как мухи в воздухе", мы получим от этой "Повести о Гэндзи" самый привлекательный взгляд на красоты, скрытые в японской литературе. Мурасаки пишет с естественностью и легкостью, которые вскоре превращают ее страницы в очаровательные сплетни культурной подруги. Мужчины и женщины, и прежде всего дети, проносящиеся по ее неторопливым страницам, вкрадчиво реальны; а мир, который она описывает, хотя и ограничивается по большей части императорскими дворцами и дворцовыми домами, имеет все краски реально прожитой или увиденной жизни.* Это аристократическая жизнь, не слишком озабоченная ценой хлеба и любви; но в рамках этого ограничения она описана без сенсационного обращения к исключительным персонажам или событиям. Как, например, госпожа Мурасаки заставляет Ума-но Ками сказать о некоторых художниках-реалистах:
Обычные холмы и реки, такие, какие они есть, дома, которые можно увидеть повсюду, со всей их настоящей красотой гармонии и формы - спокойно нарисовать такие сцены, как эта, или показать, что скрывается за интимной живой изгородью, скрытой от мира, и густыми деревьями на каком-нибудь негероическом холме, и все это с подобающим вниманием к композиции, пропорциям и жизни - такие работы требуют высочайшего мастерства,
