Читаем без скачивания Фантастические повести и рассказы - Сергей Казменко

Но облегчения я не почувствовал.

Ничего уже нельзя было поправить.

Дьявол вышел на свободу.

Когда боги спят

Наверное, я должен записать, как все это случилось.

Теперь я просто обязан это сделать, иначе то открытие, которое совершил профессор Ранкор, может погибнуть в безвестности, и тогда вряд ли останется у людей хоть какой-то шанс уцелеть в этом изменчивом и зыбком мире.

Впрочем, я не уверен, нет, не уверен, что решусь обнародовать эти свои записки. Даже сейчас, даже после всего, что произошло. Возможно, после моей смерти… Да, конечно, я не имею права унести эту тайну в могилу. Но, пока я жив — вряд ли.

Потому что ниже мне придется признаться в совершении проступка, несовместимого со званием ученого, и для меня невыносима сама мысль о том, что коллеги могут изгнать меня за это признание из своего сообщества. Они, конечно, поступили бы при этом вполне справедливо, и я не имею морального права осуждать их за это. Но, пока это в моих силах, я постараюсь сохранить тайну. Наверное, должно случиться нечто гораздо более ужасное, чтобы я решился пойти на позор признания. Наверное, во мне есть что-то ущербное, раз я не способен пожертвовать своей репутацией — всего-навсего репутацией — во имя высших интересов всего человечества. Но, с другой стороны, я ведь уже сознался однажды. Сознался перед профессором Ранкором, зная, что ждет меня после этого признания. И он отпустил мой грех. Он имел на это право. Так разве справедливо карать дважды за одно и то же преступление? Тем более, что и сам профессор…

Сейчас глубокая ночь. Я только что вернулся из обсерватории — звезда Ранкора ушла за горизонт, а остальные объекты сейчас мало кого интересуют. Хотя я мог бы подсказать участки неба, куда следовало бы направить телескопы, чтобы зафиксировать возможное начало еще более примечательных процессов. Но я предпочитаю молчать — у меня есть заботы поважнее, чем предсказывать грядущие открытия. Тем более, что открытия эти мало кого обрадуют. И я не должен привлекать к своей персоне повышенного внимания. По крайней мере, пока. Ведь мне прежде всего надо закончить эти записки и обязательно размножить их, и успеть разослать по разным адресам, где — в этом я не сомневаюсь — они будут в полной сохранности лежать вплоть до моего указания или же до моей смерти.

Я пишу о собственной смерти так спокойно — а ведь еще год назад она казалась чем-то далеким, о чем не стоило пока беспокоиться. Но год назад и профессор наверняка не думал о возможности своей кончины. И тем не менее…

Да, год назад мир был совсем иным.

Городок у нас тихий и спокойный. Через него не проходят крупные магистрали, здесь нет промышленности или добычи каких-то ископаемых. Только Университет — и все, с ним связанное. Обсерватория на горе Леммард да богатая библиотека — вот то, чем выделяется наш городок из нескольких десятков подобных центров мира. Есть библиотеки гораздо более богатые. Есть обсерватории с гораздо лучшим оборудованием — и все же мы можем гордиться и тем, и другим. Особенно после установки пять лет назад нового рефлектора — он уже успел внести вклад в науку. Одно открытие звезды Ранкора чего стоит.

Хотя, если честно, звездой Ранкора мир обязан не нашему новому рефлектору.

Мое поступление в Университет и назначение профессора Ранкора главой кафедры теоретической астрофизики совпали по времени. В свое время, когда я выдвинулся в число лучших его учеников, мне показалось это знаменательным. Диплом я защитил с блеском, и профессор предложил мне остаться работать под его руководством. В том, что такое предложение последует, я, в общем, не сомневался — и все же помню, что был польщен. И сразу же целиком отдался работе.

Правда, не только потому, что так уж увлекся поставленной задачей. Были и другие причины, долгое время казавшиеся мне совсем не связанными с основными моими занятиями. Но теперь, анализируя все случившееся со мной, я прихожу к убеждению, что связь эта скорее всего была. Наверное, Регина что-то предчувствовала — женское сердце всегда считалось гораздо более чувствительным, чем мужское. И ее поведение перед нашим разрывом, ее упорное нежелание оставаться в этом городе я теперь не решился бы назвать бессмысленным капризом. И наверняка не было оно связано с какими-то эпизодами в ее жизни, которые она хотела бы от меня скрыть — а ведь тогда я не сомневался, что в этом состоит основная причина всех ее капризов. Но теперь не сомневаюсь в обратном — она предчувствовала, что мне нельзя здесь оставаться, что та ущербность моего душевного склада, которую я теперь осознаю в себе, именно здесь, именно в работе, которую мне придется проводить под руководством профессора Ранкора окажется губительной.

Хотя, если разобраться, такая ущербность опасна в любой работе.

Но в общем, чего было, того уже не изменишь. И я даже не знаю, где она живет теперь и что с ней сталось. Правда, я не встречал публикаций под ее фамилией — но это ничего не значит. Не думаю, что она оставила работу скорее, вышла замуж.

А я постарался поскорее забыть обо всем — и целиком отдался науке. Фактически, наш разрыв лишь подтолкнул то, что она стремилась, пусть и неосознанно, предотвратить. Лишь подтолкнул. Я забросил все, кроме работы, и всего за два года стал первым среди учеников профессора Ранкора, опубликовав — в соавторстве с ним и самостоятельно — порядка десятка работ, развивающих новый подход в теории устойчивости звездных оболочек. Постепенно, по мере продвижения работы, не только я, но и сам профессор пришли к убеждению, что мы стоим на пороге значительного открытия в теоретической астрофизике, которое позволит объяснить множество доселе непонятных экспериментальных данных. Ведь результаты, полученные в последние два-три года перед этим с помощью, космической обсерватории «Стеллар», противоречили прежним теоретическим представлениям — а мои построения были близки к тому, чтобы объяснить их в рамках вполне законченной теории. И, значит, дать новые предсказания.

Тогда казалось, что цель совсем рядом. Но на деле она была еще ближе, чем я думал.

А споткнулся я на сущем, как мне тогда показалось, пустяке. На такой мелочи, что просто дрожь пробирает. На одном интеграле. Интеграл, правда, был действительно заковыристый. Провозившись с ним дня три и совершенно потеряв терпение — просто потому, что не ожидал такой вот неожиданной подножки, когда, казалось, решение совсем рядом, и все катилось к успешному завершению работы — я попытался подсунуть его кое-кому из коллег, и даже самому профессору, но никто из них не нашел новых, еще не испробованных мною подходов, и в итоге я остался с общей рекомендацией подсчитать его численно, на компьютере. Чтобы дать такой совет особого интеллекта не требуется. Только дело в том, что далеко не все задачи компьютеру подвластны — специалисты, занимающиеся проблемами вычислимости, меня поймут. И уже после первых же пробных расчетов я пришел к убеждению, что данный интеграл относится как раз к разряду невычислимых, то есть таких, для которых время их вычисления при повышении точности результата, скажем, в два раза возрастает в большее количество раз. Необходимое мне значение точности численного интегрирования оказывалось поэтому недостижимым в принципе. Нет, этот интеграл требовалось взять аналитически, это был единственный реальный путь. И именно на этом пути я и совершил роковую ошибку.

Я положил этот интеграл равным две трети пи.

Не потому, что имел для этого хоть какие-то реальные основания.

Нет — просто потому, что такой результат идеальным образом вписывался в построенную мной теорию. И мне показалось, что я имею право пойти здесь на подлог — а это был именно подлог, ведь ни в одной из своих публикаций я не решился сослаться на произвольность этого предположения. Я находил себе оправдание в том, что Вселенная должна быть устроена разумным образом, должна описываться законченными и внутренне непротиворечивыми теориями, а потому сама логика вещей подсказывает, что злосчастный интеграл должен иметь именно такую, необходимую мне величину.

Позже, когда мы уже вдвоем с профессором Ранкором занялись снова этим интегралом, пытаясь понять, что же произошло с нашим миром, мы выяснили удивительную вещь — он принадлежал, оказывается, к обширному классу так называемых интегралов Лаггера, которые, как было доказано, не имеют определенной величины — я не специалист в области анализа, и так и не понял всей глубины заключенной в этом математической премудрости. Для меня важно, что, формально я имел право присвоить этому интегралу именно такую величину — я же не мог предвидеть последствий своего шага.

Я и помыслить, конечно, не мог, что повлечет за собой такой поступок!

Я вообще тогда, как теперь понимаю, ни о чем не думал — только о том, что вот, наконец, достиг желанной цели. Решил-таки задачу, использовав принципиально новый подход, и тем самым осуществил настоящий прорыв в науке. Мне уже виделось, что моя работа, в которой подводился итог проведенных исследований, выходит на первые места в индексе цитирования, я уже не сомневался, что примененный подход будет носить мое имя, и впереди, еще недостижимая, но уже приобретающая конкретные очертания, замаячила Нобелевка. Конечно, мечтать об этом не возбраняется ни одному ученому, но ей-богу, я имел для такой мечты основания, и это признавалось тогда всеми, с кем я работал. Даже профессор Ранкор, обычно весьма сдержанный в своих оценках, как-то раз обмолвился, что я, судя по всему, пойду в науке гораздо дальше его самого. Он не завидовал мне — он мною гордился. Хотя на самом деле я достоин был презрения, ибо в то время совершенно выбросил из головы даже воспоминания о совершенном подлоге. Я считал, что множившиеся экспериментальные подтверждения правильности моей теории служат достаточным оправданием весьма произвольного предположения, и не спешил снова вернуться к анализу сомнительного звена в цепи моих теоретических построений. Теперь именно эта моя тогдашняя успокоенность, почивание на лаврах, которому я тогда предавался, терзают мою душу и не дают спокойно спать по ночам. Ведь — кто знает? — быть может, тогда еще были шансы все исправить?