из партии тори вели у вас за спиной, торгуя вашей же рудой и набивая собственные карманы.
За стеной — тишина. Даже его дыхание, казалось, замерло. Я нащупал его слабое место.
— Мой друг, граф Брюс, позаботился о том, чтобы копии этих документов попали в нужные руки в Лондоне. Прямиком к их политическим противникам из партии вигов, — я чеканил каждое слово, представляя, как они впиваются в его сознание. — Можете себе представить, какой скандал там разразился? Грандиозный. Обвинения в казнокрадстве, в предательстве национальных интересов, парламентские слушания… Вся внешняя политика Англии оказалась парализована на несколько месяцев. Их флот, на который вы так рассчитывали, не пришел к вам на помощь не потому, что не захотел, а потому что не смог. Они были заняты спасением собственных шкур. Они не просто бросили вас, Ваше Величество. Они цинично использовали вас как таран против России, а потом, когда вы стали им не нужны, списали со счетов. Вы были для них всего лишь фигурой в их большой игре против Франции.
— Это… это не может быть правдой… — его голос прозвучал неуверенно.
— Это факты, которые легко проверить, если у вас будет такая возможность, — безжалостно закончил я. — Ваш локальный военный гений, Ваше Величество, оказался бессилен перед глобальными экономическими и политическими процессами. Вы оказались слишком предсказуемы. Вы пытались вести войну восемнадцатого века, не заметив, что она уже стала войной ресурсов, информации и технологий.
Я замолчал, предоставив ему возможность осознать всю глубину своего падения. Я слышал, как он тяжело опустился на лежанку — скрипнула солома. Он думал. В этой гнетущей тишине я понял, что мой первый удар достиг цели. Высокомерие в его голосе сменилось мрачной, подавленной задумчивостью.
Потом я услышал шорох, скрип лежанки, и он заговорил снова. Голос его был другим — лишенным прежней ярости, зато наполненным энергией. Он принял новую реальность и теперь искал в ней новые возможности.
— Такой ум… и пропадает в этой стране варваров, — начал он, и в его речи слышался легкий, но отчетливый иноземный строй. — Твой царь не ценить тебя. Он боится. Я знаю таких, как он. Они любят сильных людей, пока те служат им. Но как только сильный становится сильнее их — они его уничтожать. Сегодня ты в тюрьме. Завтра твой голова будет на плахе. Это закон этой земли.
Я молчал, давая ему выговориться. Он больше не пытался меня унизить. Он пытался меня понять. И завербовать.
— Ты мыслишь, как я. Но ты — один. А я — Король. Мои генералы ждут моего слова. Мои дипломаты плетут сети в Вене и Париже. Деньги мои открывают любые двери. Помоги мне бежать. Я сделаю тебя своим первым советником. Нет. Я сделаю тебя герцогом, фельдмаршалом всей шведской армии! Мы вернемся. Вместе. Моя армия и твои машины. Представь это! Мы поставим на колени всю Европу! Весь этот прогнивший мир будет лежать у наших ног. Франция, Австрия, даже твоя бывшая родина! Мы построим новую империю, от Ледовитого океана до Средиземного моря!
Его слова рисовали грандиозную, безумную картину. Он не предлагал мне богатство или власть — он предлагал мне долю в своем величии, в своей мечте о мировом господстве. Это было соблазнительно, не скрою. Не сама идея, конечно, а ее масштаб. Мыслить континентами, перекраивать карты — в этом было что-то пьянящее. Но это была его мечта, не моя.
— Благодарю за столь лестное предложение, Ваше Величество, — ответил я так же ровно. — Но мои амбиции лежат в несколько иной плоскости. Я предпочитаю строить заводы, а не империи. Это надежнее.
За стеной снова воцарилась пауза. Мой отказ, похоже, не обескуражил его, а лишь заставил искать новый подход. Он понял, что стандартные приманки — титулы, деньги, слава — на меня не действуют. И тогда он пошел ва-банк, сделав самое дерзкое и неожиданное предложение, на которое только был способен монарх, привыкший повелевать судьбами.
— Хорошо, — его голос стал тише, почти вкрадчивым. — Если ты не хочешь служить королю… так стань им сам.
Я замер. Этого я не ожидал.
— Твой Петр — тиран. Сумасшедший плотник на троне, который ломает твою страну через колено. Он ведет ее в пропасть. Он нестабилен. Он уничтожит тебя при первой же возможности. Посмотри, где ты сейчас. Это только начало. — Он говорил убедительно, логично, апеллируя к моему инстинкту самосохранения. — Я помогу тебе. Мои люди при вашем дворе, мои связи в Европе, остатки моего флота — все будет в твоем распоряжении. Я организую тебе поддержку. Мы поднимем старых бояр, недовольных его реформами. Мы подкупим генералов. Свергни его! Основывай новую династию. Династию Смирновых! А я… я взамен прошу лишь одного. Вечный мир и союз между нашими державами. Мы разделим сферы влияния в Европе. Север — наш. Юг — их. Мы будем править как равные.
От этого предложения, от этого грандиозного, циничного и по-своему гениального плана, я не смог сдержать смех. Не издевательский, не громкий. Просто тихий, усталый смешок, который вырвался сам собой. Этот человек был неисправим. Даже на дне самой глубокой ямы он продолжал чертить планы по переустройству мира, тасуя королей и династии, как колоду карт.
В любом случае, если бы я и хотел править, то только в качестве серого кардинала, эдакого субъекта «глубинного государства».
— Вы переоцениваете мои политические амбиции, Ваше Величество, — сказал я, когда приступ смеха прошел. — И недооцениваете моего Государя. Он сложный человек, но он строит будущее для этой страны. Пусть и своими, порой жестокими, методами. А я всего лишь инженер, который помогает ему с инструментами.
Я слышал, как он тяжело вздохнул за стеной. Кажется, я окончательно его обескуражил. Он столкнулся с чем-то, что не укладывалось в его картину мира. С человеком, которому не нужна была власть ради власти. Он исчерпал все свои аргументы и предложения, и в наступившей тишине я почувствовал, как изменился баланс сил между нами.
Атмосфера за стеной изменилась. Передо ним был человек, которого не сломить, не подкупить и не постичь его логикой завоевателя. Настало время нанести последний, решающий удар. Не из жестокости, а из необходимости — чтобы окончательно закрепить свое ментальное превосходство и заставить его слушать по-настоящему.
— Ваше Величество, — мой голос прозвучал тихо, в нем не было ни злорадства, ни триумфа, а лишь констатация факта. — Вы проиграли не мне и
