— Что вы, Ярополк Святославович, это очень важно! Допустим, ольха — она хороша для семги, индейки и курицы; вишня — для баранины, утки, гуся, перепела и фазана; яблоня — для курицы, свинины, говядины, дичи; клен — для курицы и всех видов мяса, включая свинину; только виноградная лоза и дуб подходят практически для всего. Не забывайте, что при горении выделяются древесные смолы, и они не всегда гармонируют с теми или иными продуктами. Однако и тут есть свои секреты. Допустим, мне очень нравится привкус черной смородины. Согласитесь, найти необходимое количество сухих веток для жарки очень трудно. Но я придумал выход — с помощью ниток я обвязываю уже нанизанные кусочки мяса листьями этого кустарника. Они, конечно, сгорают, но успевают передать мясу свой неповторимый аромат.
— ХитроМЃ, ничего не скажешь, — согласился сочинитель и невольно поднял глаза на Мяличкина, который все время сверлил литератора суровым взглядом.
В этот момент с подносами подоспели два официанта, и свободного пространства на столе не осталось.
— Да, — задумчиво проронил доктор, — как говаривали в старину, нажористо.
— Желаю вкусно откушать. Приятного аппетита-с… — разлив вино, прислужник поклонился и удалился.
— Предлагаю тост, господа, — капитан поднял бокал. — За скорое разоблачение вражеского лазутчика!
Нижегородцев натянул на лицо вымученную улыбку. Присяжный поверенный остался непроницаем.
— Так поддадим негоднику, что мало не покажется! — весело пробалагурил Сорокопятов. Сделав пару глотков, он добавил: — А прошлый раз, как я понимаю, вы, господин капитан, ошиблись, назвав доктора английским шпионом, верно?
— Я сделал это намеренно, чтобы затем разоблачить вас как немецкого агента.
— Меня? — писатель округлил от удивления глаза.
— Именно.
— Надо же! А я-то здесь при чем? — Он повернулся к Ардашеву. — Клим Пантелеевич, ну хоть вы объясните господину капитану, что он заблуждается.
— Не забывайте о еде, господа, — накладывая жаренные почки, порекомендовал адвокат. — Действительно, господин капитан не прав, и я уже один раз об этом ему говорил: никакой вы не немецкий агент…
— Вот-вот, послушайте умного человека! — закивал Сорокопятов и погрозил капитану пальцем.
— Вы — австро-венгерский резидент, ну, я подозреваю, где-то в чине полковника.
— Послушайте, вы меня разыгрываете?
— Вовсе нет! — сурово выговорил Нижегородцев. — Вы подлый и бессовестный человек! Воспользовавшись моей доверчивостью, вызнали у меня все обстоятельства расследования убийства полковника Левицкого!
— Ну уж нет! С меня хватит! — литератор выдернул из воротника салфетку и, покраснев, попытался встать, но рука Мяличкина резко опустилась ему на плечо.
— Без фокусов! А то пристрелю, — негромко выговорил офицер.
— Вы кушайте, Ярополк Святославович, — примирительно посоветовал Ардашев. — Как знать, быть может, это ваш последний ужин на воле. Двадцать лет каторги вы вряд ли перенесете. — Он указал на соус. — Почки лучше с цахтоном. Изумительно, не правда ли? И вино не забывайте.
— Какой цинизм! — покачал головой литературный критик. — И этими людьми я совсем недавно восхищался? Господи, — он поднял к небу глаза, — прости меня за то, что я так наивен, простодушен и доверчив!
— Вы меня умиляете, Сорокопятов, — отрезая ножом кусочек мяса, усмехнулся Клим Пантелеевич. — Если бы я лично знал господина Станиславского, то непременно порекомендовал бы ему принять вас в труппу. У вас отличная мимика, быстрое перевоплощение — словом, артист. Да и самообладание — не грех поучиться. Только вы сильно переценили свои возможности и в результате угодили в простецкую ловушку. Это как в шахматах, знаете, когда на четвертом ходу опытный игрок получает мат слоном и ферзем. Он так и называется — детский. Так и вы. Проглотили заброшенную мною наживку — поверили разыгранной перед вами сцене ареста доктора. — Он досадливо поморщился. — Вы не находите, господа, что язык явно не досолен? А почему? Потому что хотели быстрее выполнить заказ. А ведь надо было во время жарки смазывать его водным раствором соли. Был бы совсем иной вкус. Но куда там! Поспешили. Вот и вы, Сорокопятов, поторопились сообщить вашему помощнику, что чертеж аппарата перекоса геликоптера спрятан в картине. А в разведке главное оглядеться, все взвесить и только потом принимать решение. И еще: ваш так называемый глухонемой, который так мастерски владеет сапожным шилом, уже дает показания судебному следователю. Так что вполне возможно, что и двадцатью годами нерчинской каторги вы не обойдетесь. Шпионство, организация преступлений, равно и участие в них, а речь идет о трех смертоубийствах, тянет на пеньковую веревку с осиновой перекладиной.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
— Да, Клим Пантелеевич, недооценил я вас, — тряхнул головой писатель и налил вина. — Вы — мастер уголовного рассказа.
— Благодарю покорнейше, — парировал Ардашев. — К сожалению, о вас я этого сказать не могу — в вашей легенде полно неувязок. Как, например, называлась та самая кисловодская гостиница, в которой вы поселились вместе с Чеховым в 1896 году?
— «Гранд-отель». Однако я могу и ошибиться. Прошло столько времени!
— В том-то и дело, что вы обязательно ошибетесь, потому что никогда вы с Чеховым знакомы не были. А в «Гранд-отеле» мы отдыхали с доктором в прошлом году. Эта гостиница начала строиться только в 1903 году. И лишь в июне 1905-го она стала казенной, то есть ее передали Управлению вод, а по предложению министра Ермолова она получила сие громкое название — «Гранд-отель». На самом деле Чехов, как следует из его записных книжек, приехал в Кисловодск 24 августа 1896 года и остановился в гостинице наследников Зипалова, расположенной как раз напротив галереи «Нарзан».
— Очень даже может быть, — согласился писатель. — Я бы даже сказал, что именно так и есть. Да, я вспомнил. Точно. Мы жили с ним в гостинице Зипалова. Я это подтверждаю.
— И опять вы лжете! Дело в том, что уже в то время Антон Павлович был популярен, и хозяин гостиницы в память о его пребывании распорядился сохранить книгу постояльцев. Как следует из телеграммы, которая на днях получена из Кисловодска, господин Сорокопятов Ярополк Святославович, учитель гимназии из Костромы, в данной гостинице никогда не останавливался. — Адвокат, точно факир, вынул распечатанный конверт и положил на стол. — Извольте убедиться, милейший. — Литератор молчал. — Но и это далеко не все, — продолжил Ардашев, — бесследно пропавший два с лишним года тому назад учитель костромской гимназии очень любил фотографироваться. А в фотографических салонах, как вам хорошо известно, хранят негативы. По моей просьбе местная полиция попросила своих коллег из Костромы проверить, не осталось ли где-либо негативов с его фотографией. И представьте себе — нам повезло. — Присяжный поверенный вновь выудил три разных снимка и бросил на стол. — Полюбуйтесь. Это и есть настоящий Ярополк Святославович Сорокопятов. Кроме страсти фотографирования была у него и еще одна чисто русская пагубная привычка — любил выпить. Где и как вам удалось раздобыть его документы и какое отношение вы имеете к исчезновению этого господина, вы расскажете судебному следователю, герр оберст… как вас там?..
— Людвиг фон Бокль, — устало выговорил он. — Господа, вы правы — я являюсь полковником Австро-Венгерского генерального штаба. И прошу обходиться со мной так, как подобает вести себя с офицером моего звания.
— На этот счет можете не беспокоиться, — заверил Мяличкин.
Полковник внимательно посмотрел на Ардашева и спросил:
— Скажите, Клим Пантелеевич, неужели ошибка с «Гранд-отелем» позволила вам заподозрить во мне австрийского агента?
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
— Не только. Кроме нее вы допустили еще несколько непростительных оплошностей. Первая произошла в позапрошлую субботу — двадцать четвертого марта. Помните? Вы возвращались от башмачника и под мышкой держали газетный сверток, из которого случайно вывалилась туфля?
— И?..
— Эта коричневая пара была на два размера больше тех, в которых вы были обуты. Следовательно, подумал я, вы несли их для отвода глаз. И, вероятно, вам дал их обувщик. Позже, осматривая место совершения двойного смертоубийства, я обнаружил на правой лакированной туфле замученного фотографа небольшой — примерно с дюйм длиной — кусок сапожной дратвы. Никакого отношения к его собственной обуви она иметь не могла, так как была другого цвета. Да и туфли его были совсем новые. Выходит, этот вощеный кусок суровой нитки кто-то занес. И скорее всего, сапожник.
