Тимофеич, – теперь разве документа допросишься…
Шевчук был в лаборатории – он стоял, заложив руки в карманы новенького хрустящего белого халата, и лениво озирался по сторонам.
– Мне б такие агрегаты, – сказал он, увидев меня, – уж я бы развернулся.
Я положил Себастиана на затянутую пластиком койку у стены. Он застонал и пошевелился. Я обернулся к Шевчуку:
– Валяй, действуй. Разворачивайся. Это все – твое.
– Да зачем теперь?
Я оторопел:
– Что значит – зачем? Ты что ж, не видишь, что творится?
Шевчук придвинул к себе стул и уселся на него верхом, положив руки на спинку.
– А что, собственно, такого творится, Лесь? Для людей эта штука неопасна. А эти…
Только тут я сообразил, что Себастиан вполне может быть еще в сознании.
– Да тише ты!
– А… – Он обернулся, поглядев на скорчившуюся на койке жалкую фигурку. – Надо же… так с ним и таскаешься… Просто неразлейвода парочка… смотреть больно. У тебя к нему особый интерес, да?
Я шагнул к нему и схватил за ворот:
– Скажи это еще раз, сукин ты сын! Зубы за свой счет вставлять будешь!
Шевчук пожал плечами:
– Ну так пардон. Выходит, ты у нас просто верноподданный…
– Да плевал я на все. Но чем ты лучше их, скажи на милость, если все они для тебя – мусор? Все без исключения…
– Потому что, – холодно сказал Шевчук, – они и есть мусор. Паразиты. Ты их жалеешь? Да ладно тебе, Лесь…
Зазвонил телефон. Лаборант, возившийся у вытяжки, поднял трубку:
– Вас.
– Послушайте, начальник… – кричал откуда-то издалека прерываемый помехами далекий голос, – еще немного и они сметут кордоны… тут такое творится! Мы дали предупредительный залп, но…
Сейчас они хлынут в Верхний Город – озлобленная, обезумевшая толпа, жаждущая только одного – крови… Будь гранды еще в силе, они сумели бы их удержать – многовековое почтение не так-то легко отринуть в один миг, но сейчас они не способны даже защищаться…
– Удержите их.
– Но…
– Огонь на поражение. Всю ответственность беру на себя. На поражение.
– Ясно, – казалось, с облегчением произнес комендант.
Кто-то вырвал у меня из рук телефонную трубку. Она повисла на шнуре, неразборчиво квакая.
– Ты с ума сошел! – прохрипел Шевчук.
– Ты делай свое дело. Тебя это не касается.
– Очень даже касается, ты, мерзавец! Неужто ты думаешь, что я пальцем пошевелю…
– Адась, – умоляюще сказал я, – послушай… они ж тут все сметут, никто не уцелеет. И мы в том числе. Может, с нами так оно и надо, но остальные-то при чем?
– Остальные не лучше, – холодно сказал Шевчук.
Я провел рукой по лицу – все болело, все избитое тело, пошевелиться было больно… До сих пор я этого как-то не замечал.
– Адась, послушай… Как ты думаешь, почему свернули акцию? Это все он, Себастиан… Он ради нас на такое пошел… Не заслужил он смерти, да еще такой смерти. Ну чего ты хочешь? Центр? Забирай! Любой пост, любую должность? Все!
– А кто мне ее даст, эту должность? – полюбопытствовал Шевчук. – Ты? Да кто ты такой – Петр-Реформатор? Да я от тебя и гроша ломаного не возьму… – Он помолчал. – Акция… Да плевал я на эту акцию. Они уже когда эту акцию разворачивали, обречены были. Еще пару дней – и все… Торопился я здорово, это правда, все на карту бросил… еле успел…
– Еле успел?
– А ты думал? Двадцать лет голубей разводил…
– Адась…
– Ну что – Адась? Что ты на меня уставился? Нет на эту штуку управы… И не было никогда…
– Сыворотка…
– Да какая сыворотка? Они за сутки сгорают, какая тут сыворотка? Нет, все чисто будет, Лесь. Аккуратно будет. Почти стопроцентная смертность… Никакой тебе пугачевщины, ничего…
– Ах ты…
Я совсем забыл про Себастиана – и вздрогнул, когда он вновь пошевелился на своей койке.
Подошел к нему:
– Ну что ты?
– Мне холодно, – пожаловался Себастиан.
Я накрыл его одеялом:
– Потерпи парень. Потерпи.
Мажор поднял на меня глаза – их уже начала затягивать мутная пленка.
– Я умираю, да?
Я промолчал.
– Мы – все умираем? Все?
– Мне очень жаль, Себастиан, – с трудом выговорил я, – очень жаль!
– Вот она, свобода, – проговорил за моей спиной Шевчук, – ты это понимаешь, Лесь?
Я от плеча размахнулся и ударил его по скуле. Он замычал и бессмысленно вытаращился на меня. Тогда я ударил еще раз, в кадык, и почувствовал, как что-то хрустнуло под моими пальцами. Шевчук сполз по стене и закрыл глаза.
– Лесь… – едва слышно сказал Себастиан, – не надо.
Похоже, я сломал ему гортанный хрящ, Шевчуку. Значит, он тоже умрет, подумал я. Почему-то меня это не обеспокоило. Значит, так и надо. Мы все разделим их участь…
– Свобода или смерть, да? – пробормотал я. – Не бывает свободы, Себастиан, не бывает. Только смерть.
Нужно отозвать оцепление – пусть их… хватит… смертей.
Телефонная трубка все еще болталась на шнуре, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. Я подошел, положил ее на рычаг, и телефон тут же зазвонил – пронзительно, настойчиво.
Я вновь поднял трубку:
– Да?
– Что происходит, Лесь? – спросил Ким. – Они падают на улицах… Я едва пробрался сквозь оцепление – там черт знает что творится… В Нижнем стрельба… А по телику говорят – эпидемия…
– Это не эпидемия, – сказал я, – это пандемия. Нет больше грандов. Нет и никогда не будет. Мы остаемся одни, Ким. Совсем одни. Как в твоей программе. Нашей с тобой программе. Одна большая похоронная команда.
– Паршиво, – равнодушно сказал Ким. – Кстати, насчет программы…
– Да?
– У нас уже есть космические корабли, знаешь?
Я сказал:
– Ни фига себе… А докуда ты дошел?
– До второй половины двадцатого. Но, Лесь, это какой-то кошмар.
– Что значит – кошмар?
– Да черт его знает. Наверное, я все же где-то ошибся. Две мировые войны. Что-то около ста миллионов…
– Что, всей популяции? Так ведь и сейчас немногим…
– Да нет же… погибших… А чего ты хотел? Такие темпы развития – с ума сойти можно! Авиация, ядерные технологии – помнишь эти разработки в двадцатые… И все – в войну. Все ресурсы, все…
– Погоди, – сказал я, – сколько погибших?
– Сто миллионов. Или больше. Сплошная резня, Лесь. Как ни крути – резня… Я уж и так и этак… Нет никакой объединенной Евразии… все перегрызлись.
– Наверняка ошибка… – сказал я, – попробуй еще.
– Не могу – свет отключили. Похоже, электростанция накрылась. АТС наверняка тоже вот-вот крышка. Я пошел, ладно, Лесь? Им наверняка сейчас люди понадобятся.
– Ладно, – сказал я, – все это уже не важно…
Себастиан тихонько застонал, и когда я обернулся, то увидел, что он смотрит на меня своими глазищами.
– Все хорошо, да, Лесь?
– Да, – ответил я, – все хорошо.
