у пехоты, больше похожие на тесаки. Меч для ближнего боя, когда нет места для замаха, но нужны сила и определенная заточка, чтобы проткнуть кожаный доспех и самого человека. У наездников на ящерах были легкие и длинные клинки, так, чтобы длины хватало для реза другого всадника, и при этом, чтобы вес клинка не нарушал баланс самого всадника. У мечников, которых выбирали, как элиту, за владение мечом, те самые мечи были, как правило, двуручниками, тяжелыми и длинными. Если учесть, что меч пехотинца весил килограмма два, то подкроватный двуручник Сканда весил не меньше пятнадцати килограммов*. Техника боя подразумевала прекрасную физическую форму и великолепное владение собственным телом. Одно только — помахать таким мечом размером с весло на протяжении боя было для многих молодых просто непосильной задачей. А уж суметь убить им такого же бойца, так вообще становилось задачей на грани фантастики.
Настоящий клинок стоило делать из многослойной, сваренной из нескольких видов, стали. Насколько Александр Яворский помнил похвальбу некоторых оружейников, режущая грань должна быть из наиболее прочной стали, внешняя обкладка из той, что подвергалась наименьшей коррозии, а внутрь клинка, как начинку в слоеный пирожок, вставляли даже булат, чтобы сделать клинок легче и гибче. Хотя многие считали это авантюрой, поскольку в случае ремонта такой клинок, не зная секрета «начинки», можно было попросту уничтожить.
А еще была дамасская сталь, прекрасная и эффективная во многих отношениях, к ней можно было приварить режущую кромку, и тем самым сделать меч более смертоносным. Голова начинала пухнуть от переизбытка информации и количества возможных вариантов. Кроме этого, сам Александр никогда особо не увлекался ковкой. Он был знаком скорее с азами кузнечного дела, хотя, по предыдущей профессии, и будучи докой в своей профессии, он невольно узнавал много о стальных сплавах и добавках, но он никогда не предполагал, что ему потребуется выковать меч… Ему в этом не хватало элементарной практики…
— Ты решил отрастить себе жабры? — Сканд вырвал его из тяжелых размышлений, — что тебя беспокоит?
— Меня беспокоит приезд брата, — честно сознался Лекс, — меня пугает, что он везет с собой жрецов. Воле богов тяжело противопоставить что-либо. Не хотелось бы начинать выяснения, чьи боги более сильны и могущественны.
И тут Лексу пришла интересная идея. Зачем воевать со жрецами, когда можно прикрыться волей богов, как щитом? Настроение сразу поднялось с критической отметки, и стоящий рядом Сканд сразу настроил на игривый лад. Лекс прижался к мужу, давая ему ощутить собственный возбужденный член, у Сканда насмешливо изогнулись брови, но он при этом сделал суровое лицо, и со вздохом подхватил рыжика под попу, вытаскивая из домашней купальни.
— Тебя порой очень тяжело понять. Но я рад, что ты уже успокоился.
— Когда ты рядом, то я знаю, ради кого я буду воевать со всем миром, — Лекс ущипнул мужа за соски и прикусил за шею, обхватывая его ногами.
— В этой битве ты будешь не один. Можешь рассчитывать на меня, мастер, — Сканд усмехнулся, представив рыжика с двуручным мечом.
Сканд разложил уставшего рыжика на кровати и принялся его неторопливо ласкать. Тиро ему очень красочно рассказал, как Лекс потерял сознание от усталости у горна и он не собирался долго его мучить, но как можно отказать в ласке такому томному рыжику, который едва дышал и сладко растягивал губы в ожидании удовольствия. Он уже знал все его потаенные местечки и то, как доставить ему наслаждение. У него были очень чувствительные внутренние стороны бедер, Сканд долго ласкал их, гладил промежность и яички, не касаясь члена. Лекс молчал, время от времени коротко вздыхая от этой неторопливой ласки.
Рыжик протянул дрожащую руку, погладил по щеке своё чудо. Сканд, закрыв глаза, поймал его пальцы губами, поцеловал, забрал в горячий влажный рот, наслаждаясь его сладостью. Лекс притянул его ближе, завоевав рот, заставляя его самого двинуться внутрь. Сканд, подхватив его под плечи, словно в душу входил, убийственно медленно и нежно, внутри от этой нежности будто цветы раскрывались. Лекса опять вело от этой близости, от этой силы чужого тела и полнейшего контроля над ним. Лекс прекрасно понимал, что стоит ему отстраниться и сказать «хватит», Сканд не будет настаивать и остановится, поставив его желание превыше собственного. И от понимания этого наслаждение становилось более полным и более желанным. Лекс наконец отпустил контроль над происходящим и бросился в омут чувственного наслаждения.
Сканд бережно и неторопливо отлюбил своего рыжика, а когда тот забился под ним, пачкая себя серебристыми каплями семени, отпустил себя и с довольным стоном улегся рядом. Лекс сразу уснул от переизбытка впечатлений за сегодняшний день, а Сканд довольно принюхался к запахам в их спальне. Пахло просто замечательно. Пахло семьей. Его собственной семьей, и он был готов бороться за нее со всем миром в прямом смысле этого слова.
Он сегодня вдруг неожиданно понял, что тот монах был на самом деле Кирелем. Он наблюдал за ним, когда Лекс нарезал с меча стружку, и заметил, как монах утратил на минуту контроль. Плечи развернулись, и осанка стала совершенно узнаваемой. Сомнений не было. Первосвященник сам лично пришел поговорить с Лексом, когда ему потребовалось посекретничать с ним. От этого в душе все перевернулось. Сканд точно знал, что Шарп не стал бы тайно выпускать мужа из закрытой комнаты, не одного и не под личиной простого монаха. А это значит, что Кирель имеет выход помимо официального. И то, как Лекс разговаривал с ним, доверительно сидя у его ног, как ученик возле наставника или ребенок возле родителя, доказывало, что для рыжика такое появление не редкость.
Он уже расспросил Тиро и узнал, что Лекс пошел за монахом, как только тот явился к ним в дом. О чем таком важном могли разговаривать эти двое, что Кирель забросил теплую комнату и, рискуя собой, пошел в город без охраны? Ведь было бы проще, если бы они пришли во дворец и Лекс переговорил с Кирелем через закрытую дверь. Хотя, тогда все бы во дворце знали об этом, но какие у них двоих могут быть секреты? О чем таком важном они могли договариваться, чтобы никто не знал даже о факте их тайного разговора? И почему Лекс после этого был, как будто его ударили, и что пришло ему в голову, что он вдруг из вредины опять расцвел лукавой улыбкой? И что это за странная фраза, что он будет воевать за него? Разве воевать — это задача не его, Сканда?
Сканд вздохнул пару раз и подумал,
