Потом она ощутила внезапный импульс и движение, когда атом, в который она превратилась, смешался и слился с мириадами других атомов, рождая жизнь в бродящем болоте первобытной жизни. Уминаемая созидающими ладонями Природы, она вновь превратилась в мыслящую единицу, медленно кружащуюся по бесконечной спирали своего существования.
Охваченная ужасом, она увидела и узнала свои предыдущие воплощения и вновь воплощалась во все тела, в которых во все эти века помещалось её «я». Она вновь ранила свои ноги на длинной, изнурительной дороге воплощений, увлекшей её в забытое прошлое. Вновь, дрожа, сжималась она в первобытных джунглях ещё до начала Времен, догоняемая кровожадными существами. Одетая в шкуры, брела она по колено в воде по болоту рисового поля, сражаясь за ценные зерна с догоняющими её птицами. Она билась с парой мулов, разрыхляя заостренными колышками неподатливую землю, и бесконечно наклонялась над ткацким станком в деревенских хижинах.
Она видела пылающие города и с криком убегала от убийц. Бежала, нагая и окровавленная, по горячему песку, её тащили на аркане ловцы рабов, она узнала жгучие прикосновения грубых рук к её телу, стыд и муку внезапного желания. Она кричала под ударами кнута, стонала, пробитая колом, сойдя с ума от ужаса, вырывалась от палача, неумолимо клонящего её голову на окровавленный пень.
Она узнала родовые муки и горечь преданной любви. Перенесла все мучения, обиды и несчастья, которые мужчина причинял женщине на протяжении эонов, перенесла презрение и злобу, которыми женщина может одарить женщину. И все время она сознавала, кем является, хоть это сознание жгло, как удары кнута. Будучи всеми этими созданиями, которыми была в прошлом, вместе с тем она знала, что она — Жасмина. Ни на секунду не теряла она этого знания. Она являлась одновременно нагой рабыней, согнувшейся под ударами бича, и гордой владычицей Вендии. И страдала не только как рабыня, но и как Дэви Жасмина, чей гордый характер ощущал удары бича как прикосновения раскаленного железа.
Одна жизнь срослась с другой в бурлящем хаосе, а каждая следующая несла свое бремя несчастий, стыда и страданий, и так было, пока она не услышала словно издалека свой пронзительный крик, словно один долгий крик боли, эхом несущийся сквозь века.
Очнулась она на покрытой бархатом постели в темной комнате.
В кошмарной полумгле она вновь увидела подиум и сидящую на нем фигуру в черном одеянии. Слегка склоненную голову сидящего прикрывал капюшон, а его узкие плечи едва вырисовывались в царящем здесь сумраке. Жасмина не различала деталей, но вид капюшона вместо бархатной шапочки пробудил в ней неясную тревогу. Она напрягла зрение и ощутила странный, перехватывающий дыхание страх: у нее появилось ощущение, что это не властелин так спокойно сидит поодаль…
Вдруг фигура шевельнулась и встала, поглядывая на нее сверху. Затем наклонилась и обняла её длинными руками, скрытыми широкими рукавами чёрной тоги. Жасмина с молчаливой яростью сопротивлялась, изумленная и испуганная худобой обнимающих её рук. Голова в капюшоне наклонилась к повернутому лицу девушки. Жасмина пронзительно вскрикнула, охваченная ужасом и отвращением. Ее упругое тело обнимали костлявые руки, а под капюшоном она увидела воплощение смерти и разложения — ужасный череп, обтянутый истлевшей, как древний пергамент, кожей.
Жасмина вскрикнула ещё раз, и потом, когда лязгающие ощеренные челюсти приблизились к её устам, потеряла сознание.
9. Замок колдунов
Солнце встало над белыми пиками Химелианских гор. У подножия высокого склона остановилась группа всадников. Они смотрели вверх. Высоко над ними на крутой каменной стене возвышалась каменная башня. За ней и над ней виднелись стены гигантской твердыни. Там уже начиналась линия снегов, покрывающих вершину Йимши. Во всей картине был оттенок нереальности: пурпурные склоны, вздымающиеся к этому фантастическому замку, игрушечному на расстоянии, и над всем — белый сверкающий пик на фоне холодной синевы.
— Лошадей оставим здесь, — буркнул Конан. — Этот предательский подъем лучше преодолеть пешими. Кроме того, лошади устали до предела.
Он спрыгнул с чёрного скакуна, который стоял, расставив ноги и опустив голову. Всю ночь они скакали вперёд, подкрепляясь остатками пищи из седельных сумок, и останавливаясь только чтобы дать необходимый отдых лошадям.
— В этой башне, передней, живут прислужники Чёрных Прорицателей, — сказал Конан. — По крайней мере, так говорят люди. Это сторожевые псы своих хозяев, младшие колдуны. Они не станут зевать, когда увидят, как мы поднимаемся по склону.
Керим Шах взглянул вверх на гору, затем обратно на дорогу, по которой они прибыли сюда. Они уже были достаточно высоко на склоне Йимши, под ними тоже были скалы, огромное пространство, усеянное скалами и пиками меньшего размера, простиралось сзади чуть ли не до горизонта. Туранец напрасно искал среди этого лабиринта движение цветных пятен, которое выдало бы присутствие людей. Надо полагать, преследователи-афгулы потеряли ночью след своего вождя.
— Тогда пойдём!
Привязав усталых коней в роще тамарисков, они молча двинулись вверх по склону. Теперь они были прекрасно видны на голом склоне; за небольшими валунами человек укрыться не мог бы. Хотя другие существа, пожалуй, могли бы укрыться и здесь…
Они не успели пройти и полусотни шагов, когда из-за россыпи валунов вырвалась рычащая тварь. Пасть её сочилась пеной, глаза налились кровью. Конан шел первым, но зверь не бросился на него. Проскользнув под рукой киммерийца, он прыгнул на Керим Шаха. Туранец отпрянул в сторону, и зверь
— огромный пёс — рухнул всей тяжестью на идущего следом иракзая. Воин вскрикнул, закрывая лицо руками. Тварь опрокинула его на спину, вцепившись в руку, но уже через мгновение упала, сраженная ударами десятка сабель. И всё же она не прекращала тянуться к горлу ближайшего из воинов, пока не была разрублена на куски.
Керим Шах перевязал раненому разодранную руку, пристально вгляделся в его побледневшее лицо и отвернулся, не сказав ни слова. Помолчав, он подошел к Конану, кивнул, и подъем продолжался.
Только через несколько минут Керим Шах произнес:
— Странно, что пастуший пёс забрался так высоко.
— Да, жрать здесь нечего, — согласился киммериец.
Они оглянулись и снова посмотрели на раненого воина, идущего следом за ними. Его смуглое лицо было покрыто потом и пылью, кривящиеся от боли губы обнажали зубы. Конан переглянулся с Керим Шахом и они повернулись к возвышающейся перед ними башне.
