все здесь. Зачем мне чужое, если я еще свое не достроил?
Брюс удовлетворенно хмыкнул. Прагматизм и здравый смысл у него ценились куда выше пафосных клятв в верности. Разговор сам собой перетек в будущее, и здесь уже я почувствовал себя увереннее.
— Теперь, когда все эти дрязги позади, нужно действовать, — заговорил я другим, более деловым тоном. — Война, по сути, окончена. Швеция обезглавлена. Нужно немедленно начинать мирные переговоры, с позиции силы. Диктовать свои условия. Ни пяди земли сверх необходимого, но и ни одной уступки в том, что наше по праву. Балтика должна стать внутренним русским морем. Хватит кланяться Европе.
Едва я закончил, ощутив полное с ним взаимопонимание, Брюс нанес свой удар.
— Государь с тобой согласен. И именно поэтому он принял одно решение, касающееся тебя лично, — произнес он, и его голос стал серьезным. — После всей этой истории с Меншиковым Петр Алексеевич более не доверяет окружению царевича. Он хочет передать Алексея под твою опеку, барон.
Я замер, не сразу поняв смысл сказанного.
— В каком смысле — под опеку?
— В самом прямом. Ты станешь его главным наставником. Государь желает видеть в наследника престола мужа сведущего в делах рудных и мануфактурных, правителя, чей ум остер, как бурав, а не отуманен молебнами. Он как-то сказал мне: «Пусть Смирнов покажет ему, как мир устроен! Не иконами и заговорами он держится, а железом, углем да головой на плечах! Может, хоть так из него человек выйдет, а не тень боярская».
— Я инженер, а не нянька! — вырвалось у меня. — У меня заводы, железные дороги! Мне еще сопли наследнику утирать не хватало! Да он же наверняка меня ненавидит, как и все, что связано с отцом!
— Это приказ, Петр Алексеевич, — твердо ответил Брюс. — И единственный способ обеспечить преемственность. Чтобы через двадцать лет к власти не пришел человек, который одним росчерком пера пустит под откос все, что мы с тобой строим.
Я откинулся на мягкую спинку сиденья. Царевич Алексей… Я мало что знал о нем. В голове всплыли обрывки знаний из будущего: забитый, несчастный юноша, ненавидящий отца, плаха, заговор… Трагедия, сломавшая Петра. И теперь мне предлагали стать частью этой самой трагедии.
— Это безумие, — пробормотал я. — Я не справлюсь.
— Справишься. Я понимаю твои опасения, — Брюс стал мягче. — Торгуйся. Государь ждет от тебя дельного совета. Потребуй, чтобы обучение проходило не в душных дворцах, а в Игнатовском. Пусть наследник своими руками поработает, пороховую гарь понюхает. Может, и впрямь толк выйдет.
Эта мысль мне понравилась. Не пассивный уход в воспитатели, а попытка переформатировать задачу под себя.
— Хорошо, — выдавил я. — Я согласен. Но на моих условиях. Обучение — только в Игнатовском. И если он сломает мне хоть один чертеж, я за себя не ручаюсь.
Брюс улыбнулся. Впервые за всю дорогу — искренне и широко.
— Вот это другой разговор, барон. Вот это по-нашему.
С каждой верстой, приближавшей нас к Игнатовскому, напряжение последних недель отступало, уступая место чему-то почти забытому. Сперва я уловил его носом — едкий, но родной запах древесного угля, смешанный с холодным воздухом. А потом и ухом — донесся знакомый, мерный грохот механического молота и гул паровых машин. Для кого-то — адская какофония, для меня — лучшая музыка. Это был звук жизни, звук работающего механизма, который, как оказалось, продолжал стучать даже в мое отсутствие.
Едва карета Брюса, миновав сторожевые посты, въехала на главный двор, случилось нечто странное. Гул стих. Постепенно, словно огромный организм затаил дыхание. Из цехов, из кузниц, из литеек начали выходить люди. Мастера в кожаных фартуках, рабочие с перемазанными сажей лицами, их жены, вытирающие руки о подолы, выбежавшие из-за изб чумазые ребятишки. Они выстраивались вдоль дороги, и на двор опустилась плотная, тишина.
Сотни людей молча смотрели на остановившуюся карету. Никто не кричал. Они просто стояли, сняв шапки, и в этой тишине было больше уважения и неподдельной радости, чем в самых громких приветствиях. Они считали меня погибшим. Или, что хуже, предателем, сгинувшим в царских застенках. И вот я вернулся.
— Кажется, барон, вас здесь любят, — тихо произнес Брюс, глядя в окно. На его лице играла легкая, понимающая усмешка циника, наблюдающего редкое природное явление. — Редкое качество для начальника. Берегите это.
Я сглотнул подступивший к горлу ком. Дверца кареты открылась. Я спустился на землю. Вперед вышел старый кузнец Афанасий, который в Москве вынес вердикт моим машинам. Он подошел и, не говоря ни слова, протянул мне тяжелый, еще теплый кусок металла. Заготовка для поршня компаунд-машины, выкованная с такой точностью, о какой я мог только мечтать.
— Не сидели сложа руки, барин. Ждали, — глухо произнес он.
Этот простой жест, идеально сработанная деталь, была для меня дороже всех наград. Я взял металл в руки, ощущая его приятную тяжесть.
— Спасибо, Афанасий. Спасибо, что дождались, — выговорил я, и голос мой прозвучал хрипло. — Работаем.
Мои слова прорвали плотину. Тишина взорвалась облегченным, радостным гулом, нестройными криками, кто-то даже перекрестился.
Не успел я сделать и нескольких шагов к крыльцу усадьбы, как из дверей вылетела легкая фигурка. Изабелла. Забыв про все придворные условности, она подбежала и бросилась мне на шею. Ее руки сжали меня с такой отчаянной силой, что на миг перехватило дыхание. Она дрожала. Но, заметив рядом со мной Брюса, тут же смутилась, отстранилась, пытаясь придать своему порыву вид светской, чуть чрезмерной восторженности.
— Месье барон! Какое счастье! Мы уж и не чаяли!
Следом, с более сдержанным достоинством, подошла Любава. В ее глазах стояли слезы, она держалась, как и подобает хозяйке дома. Она низко, по обычаю, поклонилась в пояс.
— С возвращением, Петр Алексеич.
Видя ее заплаканные глаза, я подхватил ее под локти, заставив выпрямиться, и крепко, по-братски, обнял. Краем глаза я уловил, как по толпе пронесся шепоток, а лица некоторых мастеров вытянулись от удивления. Пусть. Эта женщина была мне не прислугой. Она была частью моей новой, странной семьи.
А потом меня окружили свои. Седовласый Леонтий Филиппович, мой учитель и первый соратник, сжал в объятиях, как родного сына. Верные Федька и Гришка, мои первые помощники, хлопали меня по плечам, не скрывая радости. Пожилой капитан де ла Серда, чье лицо оставалось непроницаемым, но в глазах плясали теплые искорки, крепко пожал мне руку. А капитан Глебов просто стоял рядом, и
