– Как я понимаю, вы здесь недавно? – спросил Рид, для блезиру державший на коленях раскрытый блокнот.
– Здесь недавно. – Косточками пальцев начальник постучал по крышке стола. – А в тюрьме, почитай, уже лет тридцать. С простого коридорного начинал. Потом до старшего надзирателя дослужился. В феврале, когда царя-батюшку скинули, новая власть приказ издала. Приказ номер один, во как! Дескать, чины, звания, вставание во фрунт и отдание чести отменяются, а командиров надлежит избирать на митингах из числа нижних чинов. У нас хоть и не воинская часть, но митинг мы все одно собрали. В присутствии комиссара Временного правительства. Вот тогда общество меня начальником и попросило. Я сначала отказывался, да уломали. С тех пор и тяну лямку. Сначала монархистов содержали, потом революционеров, которые супротив новой власти поднялись, а скоро, чую, и эту самую новую власть придется сажать. Для уголовников камер не осталось. Сплошь одни политические. Каждый вечер песни хором распевают. Про замученных тяжелой неволей и павших в борьбе роковой… А разве у нас, скажите, неволя тяжелая? Два часа прогулки ежедневно. Трехразовое питание, причем кормим лучше, чем во фронтовых частях. В переписке и свиданиях не отказываем. Вы же со своими знакомыми безо всяких проволочек увиделись… Борьбы роковой у нас вообще никакой нет. При прежнем начальнике, каюсь, случалось. Перепадало кое-кому под горячую руку. Зато теперь ни-ни. К арестантам на «вы» обращаемся, как к барам.
– Где же сейчас прежний начальник, позвольте узнать? – Внимание Рида привлек висевший в простенке портрет жандармского подполковника с молодецкими усами и совершенно безумным взором. – Наверное, на повышение пошел?
– Нет, здесь он, милостивец, у нас, – простодушно признался нынешний начальник. – В лучшем коридоре ему апартаменты предоставили. Прежде в таких только графья да именитые купцы сиживали.
– Что же он у вас – арестованный? – удивился Рид.
– Ну не так чтобы очень… – замялся бывший надзиратель, революционным вихрем заброшенный на самую вершину тюремной пирамиды. – Только пусть посидит до Учредительного собрания. Больно уж грозен был. Много из себя понимал… Учредительное собрание во всем и разберется.
– Как вы полагаете, – Рид сделал пометку в своем блокноте, – каким образом Учредительное собрание решит дальнейшую судьбу России?
– Царя-батюшку вернут, тут сомневаться не приходится, – с непоколебимой убежденностью заявил начальник тюрьмы.
– Но разве русский народ не страдал под игом самодержавия? Все говорят, что при царе плохо жилось.
– Пусть говорят. Русскому народу завсегда плохо жилось. Ему горы золотые дай, так он их пропьет-прогуляет. Натура такая. Царя теперь ругают, а при нем хлебушек стоил от силы две копейки фунт. Нынче и за пятнадцать не купишь. На улицах бандиты да дезертиры проходу не дают. Полицейского не дозовешься. Еще новую моду взяли – магазины и склады грабить. Средь бела дня подъезжают на пролетках, наставляют револьверы и все подчистую выгребают. Если кто сопротивление окажет – пристрелить могут. Недавно в одной лавке хозяйку изнасиловали.
– Сопротивление оказала?
– Нет. Выручку в панталоны хотела запрятать. Отобрали и выручку, и панталоны. Мы, говорят, из Одессы, здрасьте!
– Безобразие. Такого нет даже в Чикаго, – сокрушенно покачал головой Рид.
– Вот, а вы говорите – царское иго… Коню лучше хомут, чем волчьи зубы.
– Чай я, значит, допил, спасибо, теперь и к делу пора приступать. – Рид многозначительно уставился на начальника тюрьмы.
– Ах, да-да… – Тот в смущении задвигал по столу разные письменные принадлежности: чернильницу, пресс-папье, бювар. – Вы опять про свое… Списочек-то ваш где?
– Прямо перед вами лежит.
– Теперь вижу. – Начальник водрузил на переносицу старомодное пенсне с помутневшими от времени стеклышками. – Знаю я этих господ. Культурные, обходительные… Согласен, здесь таким не место. С них и домашнего ареста вполне достаточно. Отпустим Троцкого, Луначарского, Каменева… Мадам эту отпустим, Коллонтай. Ох, и заводная бабенка! Аж горит вся… Не просто так, конечно, отпустим, а под залог, со всеми полагающимися юридическими процедурами. Но вот относительно Дыбенко, простите, ничем помочь не могу.
– Что так?
– Нельзя его сейчас на свободу выпускать. Зверюга, а не человек. Горя потом не оберешься. Когда его забирали, шестерых юнкеров изувечил. Теперь в цепях сидит на хлебе и воде. В карцере безвылазно. Кроме кандалов и решеток на него никакой другой управы нет. И хотел бы вам услужить, да не могу… – Начальник развел руками, и Рид заметил, что сюртук у него под мышками разошелся по швам.
– Ну коли так, пускай посидит. Глядишь, к февральской годовщине и одумается… Но режим содержания, надеюсь, вы ему сможете облегчить? За отдельную плату, разумеется.
– Это всегда пожалуйста. Сегодня же снимем цепи и вернем в общую камеру.
– Тогда будем считать, что все вопросы сняты. Это вам. Так сказать, в виде взаимной благодарности. – Рид положил на стол пухленький пакет, который прежде скрывал под блокнотом. – Североамериканские доллары, как и договаривались. По нынешним временам самая надежная валюта.
– Премного благодарен. – Начальник тюрьмы смахнул пакет в выдвижной ящик стола. – Только всех сразу выпустить невозможно. Нездоровые слухи пойдут. Я их по одному, по двое… К субботе, глядишь, и управимся.
– Почему именно к субботе?
– Так ведь некоторые ваши знакомые в иудейской вере состоят. Наречены соответствующим образом, и фельдшер мне после осмотра докладывал… Небось захотят в субботу синагогу посетить, облегчить душу.
– Да они все неверующие! Хуже того, воинствующие атеисты. Впрочем, суббота меня вполне устраивает.
– Чайку больше не желаете?
– Нет, спасибо. И так на неделю вперед нахлебался. Живот как барабан.
– Заходите, если еще кто понадобится. Анархисты там какие или боевики-максималисты. Экземплярчики есть – ого-го! Под стать вашему Дыбенко.
– Буду иметь в виду…
Все произошло в соответствии с планом, разработанным Ридом. Троцкого выпустили из «Крестов» в самое неурочное время, чуть ли не на рассвете, да еще не через центральную проходную, возле которой всегда могли ошиваться экзальтированные личности обоего пола с цветами и шампанским, а через хозяйственные ворота, откуда как раз в эту пору бочками вывозили нечистоты.
Вот тут сразу и сказалась разница между двумя великими революционерами – Сталиным-Джугашвили и Троцким-Бронштейном. Первый, подобно крысе, предпочитал трущобы, подвалы, полумрак, малолюдье, а еще – явочные встречи, кулуарные решения, заочные приговоры. Второй, напротив, жить не мог без бушующей толпы, ясного дня, огромных площадей, дворцовых балконов, публичных обвинений и зажигательной полемики.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
