змеиным остроумием! – отрезал я. – Достаточно, мы не желаем более слышать ни загадок, ни отгадок!
– Но это же просто дуб! – выкрикнул он, пытаясь оправдаться.
«Мои любимые деревья», – лепетала она. О мерзость, мерзость! Как славно шелестели дубы за окнами той уютной опочивальни… но теперь их красота навеки утрачена для меня, осквернена блудницей Говард.
– Если всем надоели загадки, то давайте перейдем к поэзии, – предложил Томас Уайетт. – Может, посочиняем благозвучные стихи? Я начну, задав первые рифмы, потом кто-то добавит к ним следующие строфы и так далее – пока не получится целое стихотворение.
Наш блистательный поэт вопросительно оглядел гостей, впрочем не меньше талантов он проявил и на дипломатическом поприще. Я частенько посылал его в Европу с важными миссиями.
Я одобрительно кивнул ему. Настроение мое совершенно испортилось, но я надеялся, что новая игра отвлечет меня. И Томас начал:
Прячет темница
Цвет юной девицы,
Душа моя любви полна…
Фрэнсис Брайен легко продолжил:
Но за темной околицей
Живот ее расстроился,
И ветры зловонно пустила она.
Что за непристойности в присутствии дам! Среди нас такие добродетельные и родовитые леди, как Джоан Дадли, Джоан Денни, Кэтрин Брэндон, Анна Сеймур. Их души чисты и непорочны!
Терпение мое истощилось. Медленно поднявшись, я обрушил на Брайена всю силу накопившегося раздражения.
– Убирайтесь! – воскликнул я. – Более вам не будет места за нашим столом. И не надейтесь в дальнейшем на благоволение с моей стороны.
Он слишком хорошо знал меня, чтобы спорить или оправдываться. Молча поклонившись, Брайен покинул зал.
Но вот развеялось воспоминание о его убогой шутке, и все вновь ощутили прелесть чудесного летнего дня. Настроение наше улучшилось благодаря славным народным песням «Кончина и похороны малиновки», «Мышь и мышелов», «Юная молочница», «Черная ворона».
Вдруг тоненький голосок Елизаветы запел шотландскую балладу:
Бесси Белл и Мэри Грей,
Две красивые юные девы…
Девочка сидела далеко от меня, и я совсем забыл, что она тоже присутствовала на приеме.
Бесси в сторожке жила у ворот,
А Мэри – в замке большом,
Бесси утра с печалью ждет,
А Мэри спит сладким сном.
Я был ошеломлен. Как посмела Елизавета принародно бросить мне вызов, напомнив о своих правах, и обвинить меня перед двором в том, что ей приходится вести жизнь, недостойную принцессы? Ведь всему миру известно, что она незаконнорожденная, ведьмина дочь, и ее титулуют «леди» лишь потому, что я любезен и добр! И вот как она решила отблагодарить меня!
– Вы можете продолжать следить за воротами в Хатфилд-хаусе, – тихо произнес я, – завтра же вам надлежит вернуться туда. Я огорчен тем, что вы не сумели подобающе вести себя в королевских садах Хэмптон-корта.
Гости за длинным столом хранили гробовое молчание. Диалог шел только между мной и Елизаветой, сидевшей шагах в тридцати от меня.
– Вы позволите Роберту поехать со мной? – спросила она. – Тогда мы сможем по очереди сторожить садовые ворота.
Я глянул на молодого Роберта Дадли, миловидного парня с синей лентой в пышных каштановых волосах.
– Нет, – сказал я. – Тогда ваши занятия превратятся в игру.
Его лицо омрачилось, Елизавета же не показала своего огорчения. Видимо, у них завязались добрые отношения. Вот и славно. Значит, расставание будет для них уроком.
– Очень хорошо, – сказала она. – Жаль, конечно, что я теперь не смогу ухаживать за крокодилом. Трудно жить в изгнании, вдали от родных, привычных мест. Я буду молиться о здоровье бедного животного. Пусть толстая кожа и хитроумие защитят его от недоброжелателей.
Боже, до чего она довела меня! Ее слова не по-детски язвительны. Да, она вкрадчива и опасна, как любой взрослый претендент на трон. И следовательно, она враг моему Эдуарду.
– Вы можете удалиться, – сказал я. – Вам совсем не обязательно искать предлог, чтобы покинуть наше общество.
Однако, глядя, как она уходит, я испытал душевную муку. Кто объяснит человеческую душу? Мария, мой первенец, долго оставалась для меня единственным ребенком, и ничто не могло изменить моей любви к ней. Эдуард стал долгожданным подарком, о котором я неустанно молился. А Елизавета? Изначально ее рождение принесло разочарование – второй никчемный младенец женского пола, да еще от порочной матери. Тем не менее – совершенно непостижимо – она интересовала меня больше остальных. Возможно, потому, что она одна из троих моих отпрысков не боялась меня. А в сущности, чего ей страшиться? Ее, единственную из моих подданных должно быть, не коснулся пока мой гнев. Я не мог наказывать ее. Уверенный в ее незаконнорожденном положении, я так и не отрекся от нее. Короче, все худшее для нее уже произошло, и она понимала это. Как и я.
Гости тактично не сводили глаз с клубничного десерта. Домашние ссоры смущают посторонних, особенно если неладно в королевском семействе. Никакие стихи или рейнские вина не могли уже спасти этот омраченный день. Хорошо, что он подошел к концу.
116
Усталое лето тащилось к поре увядания. В конце августа засуха охватила Уорикшир и Нортгемптоншир, и священники уже поговаривали о древней традиции всенародного паломничества – дабы молить Деву Марию о заступничестве. Должен ли я запретить это? Не будет ли разрешение уступкой папской власти? Мы с Кранмером посовещались и пришли к выводу, что Богоматери, в отличие от иных святых, такую честь оказать позволительно. В конце концов, даже Христос почитал Марию.
– А как продвигается ваша работа над «Книгой общей молитвы»?[139] – спросил я, зная, что он уже давно трудится над ней.
– Продвигается, продвигается успешно. А как поживает ваш «Требник»?
Я занимался составлением основных молитв на английском, а также на латинском языках, дабы удовлетворить запросы как ученых, так и малограмотных верующих, и собирался издать их. Помимо того, что я имел личное право «Imprimatur», мне не требовались одобрительные «Nihil obstat»[140] римских цензоров. По правде говоря, я с удовольствием трудился над этим требником.
– Он почти закончен, – сказал я. – Полагаю, в будущем году его уже напечатают.
– Поистине, способности и усердие дарованы вам свыше, – сказал он, покачав головой. – Этому можно только позавидовать.
– И я восхищаюсь вашими талантами, Томас, – правдиво ответил я, искренне считая редкостью как его душевную чистоту, так и тонкое понимание стиля и толкования слов.
Многим кололи глаза не только дарования Кранмера, но и его добрые отношения со мной. Одни стремились опорочить его, исключительно из злобы и ненависти. Другие
