Смышленого чернеца приметил сначала архимандрит, а затем и сам патриарх. Надо полагать, бывший Юрий, а ныне Григорий был ловок и неплохо образован. Вскоре он оказался в числе патриарших дьяконов и участвовал в составлении божественных книг.
Скрынников вычислил, что в Кремль Отрепьев попал в начале 1601 года, а в феврале 1602 года бежал в Литву – очевидно, с ним опять произошла какая-то беда. Показания одного из ушедших с Григорием чернецов, Варлаама Яцкого, впоследствии и стали основанием для того, чтобы объявить «царевича Дмитрия» беглым монахом Гришкой Отрепьевым.
Таким образом, о Юрии (Григории) Отрепьеве известно не так уж мало. Проблема в том, что «царевич» вряд ли был Гришкой Отрепьевым.
Есть два обстоятельства, заставляющие отнестись к годуновской официальной версии с сомнением: фактическое и психологическое.
Во-первых, человека по имени Гришка Отрепьев, беглого московского монаха, в феврале 1605 года разыскали в Литве и доставили в путивльскую ставку претендента. Гришка оказался мужчиной лет тридцати пяти (что и неудивительно, патриарший книжник не мог быть очень уж юн). Конечно, можно предположить, что Самозванец просто хотел развеять опасные слухи, но тогда довольно было показать лже-Отрепьева войску, а потом по-тихому от него избавиться. Однако Дмитрий не побоялся взять расстригу с собой в Москву и, кажется, не придавал ему никакого значения. Очевидец и участник событий капитан Маржерет пишет: «Потом он [Отрепьев] вернулся домой, и всякий, кто хотел, видел его; еще живы его братья, имеющие земли под городом Галичем».
На второй повод для сомнений обращают внимание и те историки, кто уверен в том, что Лжедмитрий I и Гришка Отрепьев – одно лицо. Дело в том, что претендент явно не ощущал себя самозванцем. «Он держался как законный, природный царь, вполне уверенный в своем царственном происхождении; никто из близко знавших его людей не подметил на его лице ни малейшей морщины сомнения в этом», – пишет Ключевский.
Во всех действиях загадочного молодого человека чувствуется абсолютная убежденность в правдивости его истории и правомочности его претензий на престол. Мы увидим, что последующие самозванные Дмитрии – и второй, и третий – вели себя совершенно иначе. Они юлили, прятались от тех, кто мог их опознать. Этот же ни от кого не прятался – наоборот, охотно встречался с людьми, кто когда-то знал маленького царевича.
Разумеется, он не был чудесно спасшимся Дмитрием (тот погиб в Угличе в 1591 году), однако, кажется, искренне верил в то, что он – Дмитрий. Может быть, в раннем детстве кто-то вселил в него эту уверенность, либо же это был случай радикальной аутосуггестии – самовнушения с заменой реальных воспоминаний на фантазийные. Впрочем, это относится к числу совсем уж вольных предположений, поэтому повторю лишь: вопрос о личности первого Лжедмитрия остается открытым.
В конце концов, с исторической точки зрения хоть и любопытно, но не столь уж существенно, кем был человек, нанесший смертельный удар по «второму» русскому государству. Важнее знать, что это был за человек.
Судя по тому, что нам известно от современников, Самозванец был личностью яркой. По словам Маржерета, часто и близко его видевшего, он «был среднего роста, с сильными и жилистыми членами, смугл лицом; у него была бородавка около носа, под правым глазом; был ловок, большого ума, был милосерден, вспыльчив, но отходчив, щедр; наконец, был государем, любившим честь и имевшим к ней уважение», после чего француз присовокупляет: «в нем светилось некое величие, которого нельзя выразить словами».
Художник Лука Килиан, в 1604 году видевший таинственного московита в Кракове, оставил потомкам прижизненный портрет царевича. Гравюра (слева), очевидно, точнее передает внешность Лжедмитрия, чем парадная парсуна, сделанная несколько позднее. Впрочем, на обеих картинах хорошо виден характер: упрямый и твердый.
Голландский посланник Исаак Масса сообщает, что Дмитрий «обладал большою силою в руках… был отважен и неустрашим, не любил кровопролития, хотя не давал это приметить». Папский нунций, встретившийся с претендентом в Кракове, отмечает: «В его походке, в поворотах и голосе видно было благородство и отвага». Такое же впечатление молодой человек произвел на немецкого наемника Конрада Буссова: «По его глазам, ушам, рукам и ногам было видно, а по словам и поступкам чувствовалось, что был он multo alius Hector [совсем иной Гектор], чем прежние, и что он получил хорошее воспитание, много видел и много знал». Даже польский гетман Станислав Жолкевский, относившийся к авантюре Самозванца враждебно и считавший его обманщиком Отрепьевым, признает: «У Гришки было довольно ума, красноречия и смелости».
Поднявшись на вершину власти, Лжедмитрий оставался прост и некичлив, был нежесток и склонен к милосердию, а в гневе отходчив. К этому нужно прибавить редкостную сообразительность и феноменальные способности к обучению. Ему легко давались языки, он поражал советников знаниями и остротой суждений, а более всего широтой и масштабностью планов. Костомаров пишет, что еще задолго до победы претендент говорил русским и полякам: «Когда я с Божиею помощью стану царем, то заведу школы, чтоб у меня по всему государству выучились читать и писать; в Москве университет заложу, как в Кракове; буду посылать своих в чужие земли, а к себе стану принимать умных и знающих иностранцев, чтоб их примером побудить моих русских учить своих детей всяким наукам и искусствам».
Были у этого человека и недостатки, в конечном итоге приведшие его к гибели. По-видимому, его ум отличался остротой, но не глубиной. Лжедмитрий не просчитывал надолго вперед, часто бывал недостаточно предусмотрителен, неважно разбирался в людях (большой дефект для правителя), легко наживал врагов. Имелись у него и обычные для его возраста, но опасные для непрочного властителя слабости: чрезмерная чувственность и безоглядная расточительность. Однако проявиться эти пороки могли лишь после победы, а в безвестности и бедности юноша поражал литовских вельмож своим достоинством и благородными манерами; именно так, по их мнению, должен был держаться принц в изгнании.
Никаких других козырей кроме красноречия и харизмы у молодого иностранца, объявившегося в восточной части польско-литовского королевства около 1602 года, не было.
Путь наверх
Впрочем, тамошним вельможам очень хотелось поверить невероятному рассказу беглеца. Вишневецкие, Ружинские и другие приграничные магнаты издавна враждовали с Москвой из-за спорных земель; взаимные обиды и претензии копились десятилетиями. Всякая потенциальная возможность досадить царю была кстати.
Кроме того, страна была переполнена бедными и вовсе нищими шляхтичами. У многих членов этого беспокойного, воинственного сословия не было ничего кроме сабли. Полуголодное, не годное ни к какому делу кроме драки «рыцарство» было одним из факторов вечной политической нестабильности Речи Посполитой. Готовые собраться под любое знамя, шляхтичи охотно ввязывались в какую угодно свару – особенно если она сулила добычу.
И все же Неизвестный (буду из корректности пока называть Самозванца так) далеко не сразу обзавелся влиятельными сторонниками. Первые попытки оказались неудачны.
Сначала он явился к киевскому воеводе князю Константину Острожскому, известному гостеприимством по отношению к русским православным людям (он и сам был русским и православным). Но здесь россказням бродяги не поверили и, кажется, попросту выставили его за ворота.
Тогда Неизвестный пристроился в другом хлебосольном доме, у пана Гавриила Хойского, в городке Гоща, на Волыни. Этот богатый, влиятельный дворянин был одним из вождей арианства – религиозного учения, популярного в тогдашней Польше. Должно быть, Неизвестный объявил себя сторонником секты, во всяком случае он был принят в арианскую школу. Движение польских ариан славилось вольнодумством, поощряло ученость. Полагают, что именно в Гощской школе Неизвестный научился польскому языку и начаткам латыни, прошел курс мировой истории и географии. Там же, вероятно, он набрался навыков светского общения, которые потом пришлись очень кстати, освоил искусство верховой езды и фехтования. Однако, наученный горьким опытом, панам Хойским о своем царском происхождении Неизвестный не говорил – видимо, чувствовал, что не поверят. Сам он потом рассказывал, что жил в Гоще «молча».
Нужно было искать более доверчивого патрона, и в конце концов такой нашелся в лице князя Адама Вишневецкого, приятеля Хойских. Это был человек несметно богатый и резко враждебный по отношению к Годунову, при котором русские разорили часть его владений. Судя по дальнейшему поведению князя, умом он не отличался.
Наш Неизвестный поступил к Вишневецкому на службу и, выждав удобный момент, провернул ловкий фокус: заболев и якобы готовясь к последнему причастию, открыл священнику на исповеди свою заветную тайну. Наверное, юноша хорошо знал попа, которому сделал свое признание «на пороге смерти», и не сомневался, что тот немедленно побежит к князю. Так и вышло.
