в сторону, проводил правой рукой по белокурым волнистым волосам, словно собирался надеть шлем, готовясь к бою.
Аделия тоже мечтала совершить что-нибудь значительное. Героическое. Это и привлекало ее в летчиках больше всего. Страстная увлеченность опасными полетами.
Встречи Альфреда и Аделии, казавшиеся случайными, для обоих превратились во внутреннюю потребность. Постепенно участились вечерние прогулки по лесным тропинкам. Лес способствовал их романтическому уединению и первому нежному поцелую.
Альфред оказался робким ухажером, что совершенно не сочеталось с его героической внешностью. И это еще больше завораживало Аделию. Она не испытывала внутреннего страха перед его объятиями. Настолько они были бережно невинными. Альфред не сводил с неё своих синих глаз, в которых серебристыми искорками вспыхивало восхищение ею и страх обидеть каким-либо неловким движением, и Аделии казалось, что она сама, повинуясь внутреннему трепету, замирает в ожидании прикосновений его крепких и все же слегка дрожащих рук.
Юность Альфреда пришлась на войну. В пятнадцать лет он впервые совершил полёт на аэроплане. А через месяц уже горел в кабине подбитого «фоккера», сумев посадить его прямо на картофельное поле, за что впоследствии получил Железный крест и уважение товарищей. Его приметил известный пилот Герман Геринг и зачислил в свою эскадрилью. Позже их пути разошлись. Геринг ушел в политику, а Альфред, несмотря на упразднение кайзеровской авиации, продолжал грезить небом, пока не оказался в липецком училище.
Впрочем, влюбленная парочка редко предавалась воспоминаниям. Каждая новая встреча требовала всё меньше слов и все больше завораживающих взглядов и дерзких прикосновений. Закончилось это страстным соитием в охотничьем шалаше.
Аделия даже не поняла, что произошло. Накатило такое чувство, что она совершенно потеряла контроль над собой. Мелкие судороги пронизывали её тело, и оно в мучительной истоме жаждало того неизведанного, невероятного, страшного и неизбежного, без чего она уже не могла существовать. Скромница, отличница, комсомолка отдалась своей любви без всяких опасений. Доверчиво и восторженно.
И только потом пришло понимание — «Мамочка, что же я наделала!». Эта ужасная, казалось бы, мысль вызвала у неё блаженную улыбку. Склонённая над ней белокурая голова Альфреда с бездонно-синими глазами заслонила собой весь мир.
Странно, но их роман, потерявший всякие признаки маскировки, не вызвал никакого противодействия общественности. Вокруг немецких летчиков крутилось много местных девушек. Наши курсанты с озорным соперничеством тоже пускались во все тяжкие. Правда, в отличие от немцев сразу предлагали жениться. На лётной подготовке амурные похождения не отражались. Поэтому командование училища смотрело на такое поведение сквозь пальцы. С немцами хоть и не братались, но считали их своими по духу и союзниками в будущих боях за победу всемирной революции.
От этих воспоминаний у Аделии похолодела спина. Наивная беспечность тех дней обернулась кошмаром, который ни на секунду не отпускал её душу из своих цепких лап. А на сцене в золотистом мареве на фоне Нюрнбергского собора звучали вокальные перебранки персонажей оперного действа. Аделия скосила взгляд на пустующую ложу и с надеждой подумала — «А вдруг не придёт?».
Зал взорвался бурными аплодисментами. Занавес закрылся. Медленно и величественно зажглись люстры. Начался антракт.
Франц шепнул Аделии: «Пойдем, прогуляемся». Она молча повиновалась ему, хотя ноги отказывались идти. Едва они вышли из ложи, как какое-то общее движение заставило их прижаться к стене. В искристом свете хрустальных бра на них двигалась группа людей, подобно мощной волне заполняя собой всё пространство коридора. Центром притяжения являлась массивная фигура в полувоенном френче тёплого дымчато-сероватого цвета с золотым шитьем. Не поднимая головы, Аделия поняла, что это Геринг. Взгляд её уперся в его лаковые большого размера туфли. Чеканный шаг был поступью властелина. Лёгкий, стремительный, но крепко оставляющий след даже на жестком ворсе ковровой дорожки.
Со всех сторон неслось традиционное «Хайль!». Франц крепче сжал руку, поддерживающую локоть Аделии. Она подняла голову. И совсем рядом увидела лицо, поразившее её значительностью черт. Это была голова ожившего бюста античного римского императора, которую когда-то Аделия видела в Пушкинском музее. Тяжелая нижняя челюсть, горделиво-крупный нос и взгляд глубоко посаженных глаз, лишённых, как ей показалось, зрачков. На губах играла безразлично-приветливая улыбка. А правая рука не столько поднималась в фашистском приветствии, сколько брезгливо отмахивалась от подобострастных физиономий приветствовавших.
Аделия стояла, как заворожённая. Всего в полуметре от неё находился один из кровных врагов её страны. Она могла бы сделать шаг и вцепиться в его горло. Но внезапно возникла спасительная мысль — «Такое не прогрызешь».
Новый толчок Франца заставил её отвести взгляд и — «О, Боже!». Из-за спины Геринга на неё в упор смотрел Альфред. В его глазах застыло изумление. Столь знакомые черты Аделии никак не ассоциировались у него с её нынешним обликом. Он был поражен сходством, стоящей у стены элегантной дамы, с той самой русской любимой девушкой, навсегда исчезнувшей в бесконечной сибирской тайге (как ему было заявлено в германском МИДе заместителем Риббентропа).
Аделия окончательно растерялась. Как ни готовилась она к этой встрече, всё равно оказалась застигнута врасплох.
Альфред, не меняя шага, прошел мимо, унося с собой неясное ощущение дежавю. И не оглянулся. Аделия прикрыла глаза рукой, чтобы сдержать набежавшие слёзы. Ей показалось, что случилось самое страшное, о чём она запрещала себе думать, — Альфред не узнал её!
— Порядок, он наш! — довольным тоном произнёс Франц.
— Кто?! — еле вымолвила Аделия.
— Ты его не узнала?
Нелепость вопроса вернула Аделию к действительности. Она смахнула пальцами слёзы и устремила на него такой надменно-уничтожающий взгляд, что его передёрнуло — «Чёрт!» Франц уже не раз испытывал его на себе, полный таинственной неземной силы, вызывающий оторопь и немедленное желание куда-нибудь улизнуть из-под его воздействия.
Прозвучавшая трель звонка пригласила прогуливающуюся публику занять места в креслах.
Глава третья
На сцене вовсю шли приготовления к певческому конкурсу. Шум и веселье бурлили со всей силой вагнеровской экспрессии. Но Аделия вслушивалась только в тихие стоны своей души. Даже романтическая песенка Вальтера «Сирень моя в истоме» вместо того, чтобы услаждать слух, пробудила новый прилив воспоминаний о страшных последствиях её светлой любви к Альфреду.
Сколько бессонных ночей она провела в мечтах об их встрече. Сначала, когда он уехал в Германию, а она вернулась в Москву, казалось, это произойдет совсем скоро. Она так и объявила родителям: «Не знаю, что вам сказать, но я влюбилась и собираюсь замуж!».
— Дожили! — драматически закатив глаза, выдохнула Лия Григорьевна.
— Лётчик? — насмешливо поинтересовался Борис Оттович.
— Лётчик! — подтвердила Аделия, и чтобы уж совсем добить, произнесла с вызовом: — Немецкий. Немец. Альфред фон Трабен!
Реакция родителей превзошла все её ожидания. Мама перевела взгляд полный упрека на отца. Тот стоял молча,
