Щелкнули замки на тяжелой осиновой двери, и она шагнула внутрь, в мертвое царство ламп дневного освещения.
Все помещение было увешано различными оберегами.
Русалка сидела на лежанке в просторной деревянной клетке. Услышав щелчок замка и шум захлопнувшейся двери, она приблизилась к прутьям, глядя на посетительницу влажными мятежными глазами.
Красивая.
Они всегда красивые.
Люся отжала кнопку диктофона в кармане, взяла стул и поставила его рядом с клеткой. Села, прислонила трость к своему бедру. Черный пудель на набалдашнике был просто причудой, а не проявлением ее дьявольского характера, как считали в редакции.
— Как тебя зовут?
— Лена. Елена Афанасьева.
— Ты помнишь, как умерла?
Русалка затравленно ощерилась, ее взгляд заметался по Люсиному лицу, на кончиках длинных распущенных волос проступили тяжелые капли.
— Я жива, — сказала она. — С чего ты решила, что нет?
— Но с тобой случилось что-то плохое, — Люся не спрашивала, а утверждала. Только те, кто умер слишком рано, несправедливо, горько, становились тем, кем стала Лена.
— Я шла из университета, — бледные длинные пальцы машинально прикоснулись к прутьям, русалка зашипела и отпрянула. Отдышалась. — Двое ублюдков… мои однокурсники. Мы пошли выпить пива, а потом как-то оказались на стройке, и они меня…
— Изнасиловали, — тихо подсказала Люся.
Русалка кивнула. Мутные болотные слезы хлынули из ее глаз.
— Они меня били! Как только не убили.
Да в том-то и дело, девочка, что убили.
— Вы рассказали об этом следователям?
— Меня никто ни о чем не спрашивал.
Не спрашивали они, сволочи.
Люся попросила назвать имена насильников и университет. Он был в соседнем городе.
— Что с тобой было потом, Лен?
— Я пришла в себя, и мне стало все противно. Та стройка, свой дом, свой город. Я просто села в машину к дальнобойщикам и поехала куда глаза глядят.
Инстинкты всегда гнали русалок как можно дальше от места их смерти. Так у них повышались шансы быть пойманными не сразу.
Некоторые из них годами бродили среди людей. Со временем первоначальная жадность притуплялась, и они учились не убивать своих жертв.
Таких, опытных, найти было сложнее всего.
Существовало три способа опознать русалку, и Люся знала: на практике ни один из них не работал.
Лена продолжала свой рассказ — о дальнобойщиках, и о Вите, который приютил у себя бродяжку, и о том, как ей было с ним хорошо, а ему с ней — с каждым днем все хуже.
Люся слушала и слушала, и ей было так жаль эту бедную девочку, так хотелось ее обнять, утешить, что она очнулась только тогда, когда протянула руки сквозь прутья и ощутила ледяное прикосновение.
Замерев, Люся вгляделась в тонкое, изящное лицо, спрашивая себя: понимает ли русалка, что делает, или действительно все еще думает, что жива, и искренне не догадывается, отчего ее сожителя увезли на скорой?
— Дело в том, — Люся отодвинулась, не спуская глаз со своей собеседницы, — что ты действительно умерла на той стройке, Лен. Но твоя обида была так велика, что не отпустила тебя дальше. Ты стала русалкой, и на рассвете тебя казнят.
Лена захлопала мокрыми ресницами, хорошенькая мордашка выглядела совершенно несчастной.
Возможно, Люся напрасно омрачила последние часы ее посмертия, но ведь она затеяла это интервью, обманула Михайлова не только ради повышения охватов.
О психологии нежити ученые спорили до сих пор, и было по-настоящему интересно узнать чуть больше.
— Русалок казнят всегда, — продолжала Люся спокойно, — как и трясовиц, хоть те и выглядят невинными детьми. Навей же обычно просто ставят на контроль. Жизнь ужасно несправедлива. Ты ведь не сделала ничего плохого. Ты ведь жертва, да, Лен?
И тогда сквозь нежные черты проступило нечто хищное, потустороннее, смертоносное. Оскал исказил бледные губы, а в глазах замельтешили болотные огоньки.
Голова Люси дернулась, когда некая смрадная невидимая волна окутала ее, навалились слабость и усталость.
— Тебе полегчало? — спросила она и встала. И хотя ее чуть пошатывало, пока она шла по коридору за Михайловым, Люся ликовала.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Это будет потрясающий материал.
— Напомни Лихову, чтобы он спустил разрешение на визит, — напомнил Михайлов.
— Конечно, — с легким сердцем ответила Люся и помахала ему на прощание.
«Новый глава отдела видовых нарушений в юности имел проблемы с законом», — писали ее журналисты. Они вытащили и видео с трясущимся студентом Ветровым, и то, что он отсидел всего полтора года из пяти, и интервью со сбитой женщиной, которая годами училась ходить заново. Костик даже упомянул бабушку Ветрова, мать папы-губернатора, брошенную всеми. Папа-губернатор бежал, поджав хвост, в Москву, где затерялся в многочисленной толпе околоправительственных прихлебал. Внук отправился в места не столь отдаленные, а старушка осталась одна, в городе, где ее фамилия стала ругательной и где все друзья и знакомые смотрели с презрением.
«Бедная женщина, — писал Костик, — вот уже пятнадцать лет не выходит из дома. Навестили ли ее родственники хоть раз за все эти годы?»
Вздрогнув, Люся перечитала еще раз про пятнадцать лет и позвонила своей соседке по лестничной клетке, Нине Петровне. Той самой, с которой они уже много лет жили, не закрывая между собой дверей. Той самой, которая пересказывала ей сериалы и поила соком из сельдерея.
— Люсенька, — непривычно звонким голосом воскликнула Нина Петровна. — А мне внук позвонил. Говорит — вернулся. Говорит — со мной поживет.
И вот тогда Люся в первый раз подумала, что попала. Надо сказать, что в дальнейшем эта мысль приходила ей в голову неоднократно.
Глава 02
В родную контору Люся ворвалась как фурия, ее трость стучала по деревянному полу с такой яростью, что секретарша выскочила из приемной, ойкнула и запрыгнула обратно.
Хлопнули створки окна, но запах лака для ногтей, разумеется, выветриться не успел.
— Что у нас нового? Коротко, — обронила Люся, игнорируя и запах, и бочком выползающего из приемной Самойлова.
Ольга последовала за ней в кабинет и сосредоточилась:
— Ветров-младший вернулся в город, наши дали экстру, материал дополняется. Молокозавод перевел крупный транш на десять публикаций. Очередь Самойлова работать с рекламодателем.
— Убери Самойлова, поставь Волкову, — велела Люся, включая ноутбук.
— Он будет ныть и страдать и доведет нас до исступления, — мрачно предсказала Ольга. — И тлен поглотит всю редакцию.
Бояны вообще любили приукрашать действительность, но тут она не слишком погрешила простив истины.
Самойлов, бесталанный и завистливый автор, без устали трепал всем нервы, и Люся не увольняла его только по личной просьбе Великого Моржа, ее престарелого любовника и покровителя из тех самых органов.
Великий Морж был, как и многие другие крупные чины, арх-медведем, но его усы так знатно топорщились, что прозвище появилось само собой и устойчиво держалось уже много лет.
Однажды у нее закончится терпение и она выбросит Самойлова из редакции.
Пока же приходилось держать его подальше от серьезных рекламодателей, чтобы не портить мнение о портале в целом и не переписывать после него тексты.
— Еще?
— Еще на нас подали в суд, — хмыкнула Ольга.
— Опять из-за Носова? Что говорят юристы?
— Что все не так однозначно.
— Ну да, ну да, — рассеянно кивнула Люся. — Ольга, меня не беспокоить. И принеси, пожалуйста, ведро кофе.
Руки уже подрагивали от нетерпения.
Многие журналисты ненавидели расшифровку записей, но Люся никогда не скидывала этот нудный процесс на подчиненных. Интервью — тонкий жанр, настроенный исключительно на спикера. Здесь важно учитывать интонации и бережно перенести их из устной речи в письменную.
Поглощенная работой, Люся не отреагировала на Ольгу, которая молча поставила перед ней огромную кружку американо. Сейчас она могла бы оказаться в жерле извергающегося вулкана и все равно не отнять пальцев от клавиатуры.
