Завидев меня, она радостно булькнула и прибавила скорости. Я оглянулся: крыса, не спуская с меня жадного взгляда, заканчивала выбираться из тесноты бетонного колодца.
До жабы оставалось еще полтора квартала, но ползла она не многим быстрее неторопливого человеческого шага, и я бросился ей навстречу, надеясь свернуть в недалекий проулок. Чуть позже я понял, что просчитался — близость добычи добавила прыти проклятому земноводному. Добежать до поворота я не успевал. Сейчас мне было уже глубоко безразлично, насколько эфемерны создания, устроившие за мной охоту! Экспериментировать, как я уже отмечал, не хотелось. Я заметался в поисках спасительного выхода. Тщетно — все встреченные на пути парадные оказались запертыми на огромные висячие замки, а иные даже крест-накрест заколочены досками; окна первых этажей скрывались за толстыми металлическими решетками, и ни одной пожарной лестницы поблизости!
Последняя непроверенная парадная! Я врезался в нее со всего разгона, надеясь вышибить дверь, если она заперта. Безрезультатно. Массивные дубовые створки даже не дрогнули. Я оглянулся: крыса уже выбралась из люка и теперь семенила по мостовой, волоча голый, толщиной в человеческую ногу хвост. Приметив конкурента и не желая упускать добычу, жаба удвоила усилия. Отчаянно вжавшись в дверь, словно надеясь слиться с ней, я больно ударился виском о твердый лепесток вырезанного на филенке цветка. Что-то негромко щелкнуло, и лепесток втянулся в дверь. Пару секунд я недоуменно рассматривал скособочившийся цветок, пока не сообразил — секретный замок! Я лихорадочно забарабанил пальцами по резьбе, нажимая на все цветы и листики в надежде случайно попасть на нужные. Цокот когтей по тротуару и шлепанье жабьих лап доносились все отчетливее, но я не оборачивался, боясь отвлечься и потерять последние отведенные мне мгновения. Я уже чувствовал смрадное крысиное дыхание, когда наконец донесся желанный скрежет отодвинувшегося засова, и дверь приотворилась!
В один миг я оказался внутри и захлопнул за спиной тяжелую створку. С негромким клацаньем язычок замка встал на место, и одновременно с этим снаружи в дверь ударило грузное тело. Жутко скрежетнули когти, и раздался громкий разочарованный вопль: крыса выиграла гонку, но приз ускользнул. Экая несправедливость!
Впрочем, надежды мутант-переросток не терял — дверь продолжала сотрясаться, и крепления замка начали поддаваться неутомимому натиску осатаневшего от близости добычи монстра.
Галлюцинация это или нет, но дверь стоило чем-нибудь подпереть. Я осмотрел небольшой холл и обратил внимание на зашитую фанерой нишу под лестницей с маленьким навесным замочком на хлипкой дверце. То что надо! Замочек жалобно хрустнул под моим рывком, и дворницкая кладовочка явила миру свое содержимое: метелки и лопаты, сложенные друг в друга ведра, жестяная ванна с горкой песка и большой ржавый лом. Лом!!! Он-то мне и нужен!
Подперев дверь, я достал дрожащими пальцами папиросу, размял, роняя на пол табачные крошки, и закурил. Ноги, честно унеся меня от голодных бестий, объявили забастовку, и мне пришлось опуститься на лестничную ступеньку.
Клубы табачного дыма лениво расползались по лестнице. На полу валялась пара выкуренных до мундштука окурков. Я затягивался третьим, размышляя о судьбе моей тяжкой.
Сейчас, немного успокоившись, я уже не стал бы так категорично декларировать свое сумасшествие — никакая галлюцинация не может быть такой долгой, яркой и реалистичной. Или может? Для однозначного ответа не хватало медицинского образования. Кто же все-таки сошел с ума — я или окружающий мир? Постепенно я начал склоняться к последнему. И стало еще страшнее.
Лучше уж палата в психиатрической клинике, чем охотящиеся на городских улицах чудовища. Я ведь бухгалтер, а не Конан-варвар! С ностальгической нежностью я погладил портфель с квартальным отчетом и поднялся на ноги — слушать непрекращающуюся возню за дверями становилось невмоготу. Единственный свободный путь вел наверх, и я зашагал по мраморным ступеням в поисках если не помощи, то ответов.
* * *
На площадке второго этажа оказалось четыре квартирные двери, украшенные старинными ручными звонками-вертушками. Я покрутил все по очереди, слушая раздававшееся в квартирах треньканье, но ответа не дождался. Как и этажом выше.
Все уехали в отпуск? Включая вездесущих бабок-пенсионерок? Заколотив наглухо парадные во всех домах? Я недоверчиво хмыкнул и поднялся на следующий этаж. Сколько их в этом доме? Шесть? Семь? На улице было не до счета.
На этот раз мне звонить не понадобилось: все двери оказались распахнутыми настежь, а одна из них, сорванная с одной из петель, косо свисала в разгромленную прихожую. Поколебавшись, я выбрал именно ее и прошел до порога комнаты. Дальше разгром становился непроходимым, словно под полом взорвалась фаната. Обломки половых досок торчали вкривь и вкось, белея измочаленными концами. На одном из обломков недоеденным шашлыком повис старинный радиоприемник; замызганным городским снегом серели клочья ваты, вывалившись из вспоротых матрацев; повсюду блестели лужицы разбитых стекол; рваные полосы полуоторванных обоев свисали со стен, чуть слышно шурша на сквозняке.
Ясно было, что ответов на мои вопросы здесь давать некому, и, суда по слою пыли, довольно давно. Странно, конечно, для столь респектабельного внешне здания. Неестественно. Я недоуменно пожал плечами и покинул растерзанную квартиру.
На удивление просторный холл, служивший прихожей в соседней, казался чистым до стерильности. От больницы его отличала только отделка — в лечебницах не любят помпезные, красные с обилием золота тона, здесь же в них было выдержано все, начиная с настенных бра и заканчивая массивными рамами затянутых почти непрозрачной патиной старинных портретов. Тишина давила, и хотелось заорать, чтобы нарушить ее нестерпимый гнет.
Вопреки желанию я тихо, на цыпочках, прошел через холл, миновал огромную гостиную, уставленную заботливо укрытой полотняными чехлами мебелью. Из огромного тканевого шара, висящего под потолком, потерянно высовывался запыленный рожок хрустальной люстры, украшенный потерявшими блеск подвесками. Неужели здесь когда-то веселились люди? Пили вино, шутили, танцевали? Верилось с трудом — такая атмосфера должна царить в — затерянных храмах забытых богов. Мрачная, таинственная и жутковатая.
В дальнем конце зала, полускрытый в тени тяжелых драпировок, виднелся проем в следующую комнату. Все так же, стараясь не шуметь, я приблизился, заглянул внутрь, и дыхание замерло в груди: посреди лишенной окон, обшитой алым шелком комнаты, на застеленном черным бархатом столе стоял массивный открытый гроб, поблескивая полированными боками в свете горевших вокруг него свечей, укрепленных в высоких медных шандалах. В гробу лежал иссохший мертвец в черном костюме и ослепительно белой манишке. Глаза покойника были открыты, а рот искажала кривая усмешка, обнажая неприятного вида желтые зубы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
