Лили, сидевшая за столиком спиной к проливу, в свою очередь страстно корила себя за рассеянность. И как только она могла забыть о назначенных на сегодня съемках? Наклонившись к матери, она вкрадчиво прошептала:
– Мне так жаль, что я забыла. Спасибо тебе, Джуди, что ты уговорила меня отправиться с тобой в эту поездку.
Джуди вежливо улыбнулась в ответ, с радостью приняв предложение о примирении. Впрочем, они с Лили всегда относились друг к другу с подчеркнутой вежливостью. Джуди просто не представляла себе, как можно быть невежливой с дочерью. Настоящая мать плюет на вежливость. Она может накричать на дочь, устроить скандал, когда ты отказываешься пододеть теплые рейтузы, а потом отдать тебе свою роскошную шубу, «чтобы девочке было в чем выйти». Настоящая мать стирает твою одежду, а в каждом бутерброде, приготовленном к ужину, есть частичка ее тепла и заботы. Мать всегда пристает к тебе с калошами (надень, сними, опять надень»), а ты нарочито игнорируешь ее или устраиваешь театральную сцену, но знаешь – она ворчит, потому что заботится о тебе. Каждую минуту между матерью и дочерью возникают тысячи не видимых постороннему глазу связующих нитей, создающих комфортное ощущение близости, которое, должно быть, испытывает щенок, когда он лежит, согревшись в корзине под шерстяным одеялом. Без всяких объяснений мать знает, что ты любишь козий сыр и терпеть не можешь тетушку Берту. Ею изучены причуды твоего темперамента, и она умеет погасить искры гнева до того, как вспыхнет пожар. Между Джуди и Лили существовали симпатия, уважение и даже зачатки трогательной дружбы, но – и обе они это осознавали – любви пока не было. Оставалось надеяться на это «пока». Лили смотрела на развевающиеся по ветру короткие светлые волосы Джуди. Она всегда представляла себе свою таинственную незнакомку-мать в образе тихой, доброй мадонны – чуть полноватой женщины в неизменном фартуке, всегда занятой приготовлением чего-нибудь очень вкусненького на старомодной газовой плите. Но когда около года назад Лили удалось наконец найти свою настоящую мать, ею оказалась знаменитая, гордая в своем одиночестве женщина, а отнюдь не уютное домашнее существо из полугрез.
Обе они, и Джуди и Лили, были одиноки, и обе страдали от этого. И обе вели себя так, как, по их представлениям, должны вести себя мать и дочь. Причем обе, даже не осознавая того, уже нанесли друг другу тысячи болезненных ударов, хотя каждой казалось, что она поступает абсолютно в соответствии с ситуацией. Лили приложила невероятные усилия, чтобы разыскать мать, но теперь ей непросто было разобраться в мешанине собственных чувств. Лили была прирожденной актрисой. Своей славой она была обязана в первую очередь природной одаренности, со временем отшлифованной и превратившейся в высокое мастерство. Она почти всегда играла «со слуха», ведомая собственным чутьем, но самой ей казалась слишком подозрительной та легкость, с которой она могла ввести себя в любое состояние духа. Лили не хотела изображать любовь. Она стремилась к подлинному чувству. Стремилась к тому, чего всю жизнь была лишена: к материнской любви. И именно этой любви у Лили по-прежнему не было. Она ощущала это всем нутром, каждой клеточкой своего организма, но отказывалась смириться с тем, что так будет всегда, и продолжала на ощупь идти навстречу матери.
Существовало еще одно обстоятельство, которое, как опасалась Лили, могло разрушить их с таким трудом выстраивающиеся взаимоотношения. Лили знала и по собственному опыту, и из наблюдения за работой других, что, когда режиссер просит актера сыграть любовь, из самых глубин существа вдруг поднимается приступ дикой ярости, за которым следует нервный срыв. Еще и поэтому Лили опасалась играть любовь к матери, боялась, что это сможет всколыхнуть совсем другие эмоции, вызванные прощенным, но не забытым предательством Джуди.
Лили наклонилась к Джуди.
– А после съемок я смогу отправиться за покупками? Мне хотелось бы приобрести ковер на Большом базаре.
– Хорошо. Только давай я пойду с тобой. Вдвоем легче торговаться. Тебе сбавят цену, если я буду стоять рядом с кислой физиономией. Вообще есть железное правило: надо предлагать им треть их цены и соглашаться на половину.
– Это не совсем то, что я имела в виду. Я хотела сделать тебе подарок: выбрать самый красивый на всем базаре ковер.
– Как мило с твоей стороны, Лили! Но, ты же знаешь, в этом нет необходимости.
Сама того четко не осознавая, Лили полагала, что ее настоящая мать должна быть точной копией столь любимой приемной матери – Анжелины. И так же бедна, как Анжелина. Лили надеялась, что сможет выказать любовь к матери, помогая ей материально. Она не раз грезила наяву о том, как поведет мать в самый дорогой магазин и купит той в подарок роскошную, первую в жизни шубу. Но неожиданно мать оказалась обладательницей миллионного состояния. А Лили тем не менее все продолжала делать ей дорогие подарки, чем немало смущала Джуди. Как, впрочем, смущали Джуди и любые проявления нежности, особенно прикосновения. Ее строгие баптисты-родители никогда не целовали и не ласкали ни друг друга, ни детей. Для них любое прикосновение было связано в первую очередь с сексом, а не с душевной привязанностью.
Лили осознавала одиночество матери, хотя та его яростно отрицала. Джуди достигла всего, что входит в понятие успех. Ее имя регулярно появлялось в колонках светской хроники всех ведущих газет, она одевалась у дорогих модельеров, у нее были горничные, секретарши, квартира на Восточной стороне, дом на Лонг-Айленде, множество друзей-мужчин и три замечательные подруги-женщины, но никого близкого. И возможно, причиной этого одиночества было неотступное чувство вины. В течение многих лет Джуди ощущала себя виновной в том, что бросила собственного ребенка, виновной в смерти дочери, виновной, что жизнь повернулась иначе, чем она ожидала.
Как бы Джуди ни оправдывала свои действия, сколько бы добрые друзья ни уверяли ее, что она ни в чем не виновата, один факт оставался неоспоримым: она бросила собственную дочь, когда той было всего три месяца.
Да, тому можно было найти множество оправданий. Джуди была всего лишь шестнадцатилетней студенткой, изучающей иностранные языки, когда ее изнасиловали. Три богатые подруги Джуди, как и она, обучающиеся в Швейцарии, помогли оплатить пребывание в больнице при родах девочки, а потом – ее воспитание. Но, как ни старалась Джуди, сколько ни взваливала на себя непосильного труда, успех поначалу казался ей недостижимым миражем и, в каком бы направлении она ни шла, дорога непременно оканчивалась тупиком. И в то же время Джуди прекрасно понимала, что обязана преуспеть, ведь, даже если забыть о собственных амбициях, только успех и деньги могли позволить забрать обратно дочь и воспитывать ее самой. И все поражения ранней юности оставили у Джуди комплекс неудачницы, чувство, что она никем не любима и никому не нужна.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
