Скрывать свои чувства от подруг мне удалось недолго. Карла саркастично расхохоталась, заметив, как я вывожу на полях тетради вензеля «Э» и «Р», а Маура всхлипнула и, обняв меня, сообщила, что будет рада такой невестке.
Три года я любила и была верна, изводя «фрейлин» беседами о предмете страсти, те же выказали неприличную ветреность. Впрочем, присущую всем ученицам «Нобиле-колледже-рагацце». Мужчины школу посещали не часто, но каждый из них становился объектом томных взглядов и девичьего кокетства. Даже зеленщик, плотник и пожилой учитель музыки маэстро Калявани. Что же происходило, когда объявлялись вакации и у порога школы выстраивалась вереница гондол с братьями и кузенами, разбирающих учениц по домам, не поддавалось описанию.
У меня пять братьев: Филомен, Филидор, Филиппо и Франциско, Флоримон. И трое младших – близнецы Филиппо и Франциско, и Флоримон, – всего годом старше меня, получили за эти годы такое количество любовных посланий, что могли бы на манер шпалер оклеить ими гостиную дома Саламандер. И ограничились лишь гостиной просто потому, что Филомен Саламандер-Арденте более пяти лет бороздит южные моря в чине капитана, а Филидор преподает на материке в университете.
Из многочисленных повторений имен, начинающихся на «Ф», можно сделать вывод, что достойные мои родители, во-первых, обладают неординарным чувством юмора, а во-вторых, очень хотели произвести на свет девочку, поэтому изящно закольцевали отпрысков Филоменой, женским вариантом имени первенца.
– Однако, – прожевав, Карла отвлекла меня от воспоминаний, – забавно, что Паола Раффаэле появилась в нашей школе за полтора месяца до выпуска.
Информированность синьорины Маламоко объяснялась тем, что вчера вечером она в очередной раз сбежала на свидание с одним из своих многочисленных кузенов. И мы с Маурой до четырех утра по очереди дежурили у двери, прислушиваясь к плеску весел, чтоб незаметно вернуть беглянку в спальню.
– Продолжай, – попросила я, ощипывая гроздь винограда.
Мауре грозило остаться без завтрака, но она сама виновата.
– Как думаешь, сколько ей может быть лет?
– Не больше двадцати, – я поморщилась от кислого вкуса, – как и всем нам.
– Двадцать пять не хочешь?
Я ахнула, а синьорина Маламоко торжествующе продолжала:
– В колониях у нее, по слухам, случился пылкий роман с неким капитаном, и папаша притащил дочурку в столицу, чтоб сбыть с рук, пока товар совсем не испортился.
– Товар попорчен? – переспросила я многозначительно.
Карла пожала плечами:
– Точно никто, кроме нее, не скажет, но дело там дошло до клятв и обмена кольцами. Че… то есть кузен…
– Подруги называется! – пронзительный возглас синьорины да Риальто, сбегающей по ступеням, заставил Карлу замолчать. – Ничего мне не оставили?
Я посмотрела на ощипанную кисть винограда и покраснела. Маура подбежала к скамье и стала рыться в корзинке. Там обнаружился обломок чиабаты, и девушка немедленно им захрустела.
Карла отряхнула с пальцев крошки.
– Ты хорошо знакома с синьориной Раффаэле?
– Прошлым летом в путешествии мы остановились на острове Помо-Комо у тамошнего губернатора.
Карла и я забросали подругу вопросами, на которые получали слегка невнятные из-за булки ответы.
Да, Паоле крепко за двадцать, и нет, раньше она не изображала всем своим видом серую мышку, напротив, слыла красавицей и умницей, каких мало. Завела на своем острове салон, где собирался весь свет искусств и литературы, занесенный ветром путешествий в колонии. Мауру тогда сочла легкомысленной пустышкой, едва удостоила беседой.
– Теперь лебезит, – хихикнула синьорина да Риальто, расправившись с чиабатой, – просит опекать в новой школьной жизни. А школы той меньше двух месяцев осталось.
– Надеюсь, ты проявила радушие и приветливость? – строго спросила Карла.
– Вот еще! – фыркнула Маура. – Все ей припомнила. И шпильки ее обидные в мой адрес, и то, что она, презрев обязанности хозяйки, не обеспечила меня партнерами в танцах, заграбастав всех себе, и неприглашение на лодочную прогулку. Все!
– Подожди, – сказала я, – твои претензии могут касаться хозяйки поместья, а вовсе не дочери.
– Она и была хозяйкой! Филомена, в колониях нравы менее строги, чем в столице, к тому же синьор Раффаэле – вдовец, поэтому всем заправляла дочурка.
Маура поискала глазами, что еще пожевать, не нашла и приблизилась к питьевому фонтанчику, накрыв его губами.
Мы с Карлой переглянулись. Новая соперница нравилась мне все меньше.
Школьный колокол возвестил окончание паузы.
– Будем наблюдать, – решила синьорина Маламоко.
К полудню раздражение мое достигло точки кипения. Паола Раффаэле щадить соперниц не собиралась. На каждом уроке она нашла повод продемонстрировать свои таланты. Стихосложение? Легкая победа в импровизации. История? Цитирование по памяти древних трактатов. Риторика? И тут Паоле не было равных. Прочие ученицы явно ожидали, когда в схватку вступлю я.
– Мы теряем авторитет, – прошептала Маура за обедом, наблюдая, как Бьянка привечает новенькую, предлагая той кушанья. – Придумай что-нибудь.
– Филомена, остынь, – шептала в другое ухо Карла. – Бить надо наверняка.
Обе они были правы. Послеобеденную сиесту я решила посвятить размышлениям. Думать, лежа в теньке под навесом, укрывшим часть солярия, получалось плохо. Поэтому, пока девушки лениво болтали или дремали, пережидая самое жаркое время, отправилась бродить по школе. Обычай сиесты в Аквадорате соблюдают все.
Меряя шагами пустые коридоры и лестницы, я думала.
Взрослая образованная девушка, которой является синьорина Раффаэле, даст мне сто очков вперед. Что и было всем нынче предъявлено. Оставить все как есть, и будь что будет. Ну что страшного, если Саламандер-Арденте сдвинется с первой на вторую строчку успеваемости? Всего лишь не получу отличительного знака и не мое имя выбьют на мраморной стене почета. Карарский мрамор пока был девственно чист, и быть на нем первой – так сказать, первой из первых – было бы крайне лестно. А еще Эдуардо… Будет ли достойна его вторая?
– Филомена? – прошелестел под сводами голос сестры Аннунциаты.
Обернувшись на звук, я увидела полуоткрытую дверь школьной библиотеки.
– Ты снова презрела отдых?
Войдя в библиотеку, я присела в поклоне:
– Простите, госпожа директриса, нынче не получается себя обуздать.
Монашка сложила сухие ладони поверх листов раскрытой книги.
– На уроке литературы ты показалась мне слишком тихой.
– Внутри меня бушует пламя.
Сестра Аннунциата покачала головой в монашьем клобуке:
– И, кажется, причина пожара мне известна. А тебе, дитя, известно, что гордыня – смертный грех?
Повинно опустив голову, я молчала. Директрису я уважала безмерно, единственную среди учителей. Сестра Аннунциата приходилась дальней родственницей покойному дожу Дендуло, и именно он приставил ее руководить «Нобиле-колледже-рагацце». Сан благородная донна приняла в юном возрасте, и грех стяжательства был ей чужд, а еще она была поэтессой, довольно известной даже за пределами Аквадораты.
– Саламандер-Арденте, – после паузы прошелестела монашка, – горячие и необузданные… Покайся, дитя.
Опустившись на колени у кресла, я покаялась: сначала в гордыне, после в зависти и дурных словах, напоследок признавшись в мелькнувшей мысли закончить соперничество с Паолой физическим устранением последней.
– Не больше чем на минуту, матушка, но мысль такая меня посетила. Помните, в прошлом году синьорина Фози сломала ногу, упав с лестницы, и покинула школу?
– Вместе с той девицей, которая ее толкнула.
– Потому что надо было не толкать, а налить чуть оливкового масла на третью ступень сверху…
Я запнулась, потому что над моей склоненной макушкой раздалось явственное хихиканье:
– Филомена, у тебя преступный ум!
Вот и кайся после такого! Во-первых, действительно не больше минуты я эту операцию планировала, а во-вторых, призналась же!
