Читаем без скачивания У каждого в шкафу - Наташа Апрелева

Витечка любит утро. Витечка просыпается без будильника в пять тридцать, принимает контрастный душ, тщательно делает свои щеки и подбородок идеально гладкими, зубы — белыми, дыхание — свежим и что там обещают еще производители зубной пасты. Витечка заваривает себе чай, непременно зеленый, дожидаясь остывания кипятка до восьмидесяти градусов, по Цельсию, да. Составляет детальный план на день, удаляет из памяти телефона ночные смс от влюбленных барышень. Витечка недоволен — на что приходится тратить время, прости господи.

У Витечки сегодня два выступления перед врачами, две лекции. Потом обед — протокольное мероприятие. Он расскажет про новинку на фармацевтическом рынке, препарат такой-то. Превосходный препарат, отличается от своего предшественника наличием витамина С и преумноженной в три раза ценой — что ж, это бизнес.

Проводит ладонью по бритой голове. Начав по семейной традиции лысеть, Витечка немедленно обрил голову, теперь проделывает это дважды в месяц, находит сочетание молодого лица и празднично сияющей головы достойным себя. И уж в тысячи раз более приемлемым, чем редкие волосенки по краю прически — выбор падших.

Отключает телефоны. И один, и второй. Надо подумать, а Витечка умеет одномоментно делать только что-то одно. Говорить по телефону. Отдельно. Думать. Отдельно. One day — one room.

Еще раз смотрит на листок бумаги.

2-224-224 — читает он. Легко запомнить, сказал ему Боб, по-волчьи ухмыляясь, молярный объем любого газа равен 22,4 литра на моль. При нормальных условиях. Нормальных условий как раз и нет, думает Витечка, и давно, а молярный объема любого газа — ненужная информация для повседневной жизни, впрочем, как и почти любая информация, полученная в институте.

Витечка даже не удивился, встретив Боба в неподходящее время в неподходящем месте, услышав от него неподходящие слова.

Все это еще надо снабдить наречием «очень».

Он знает, что рано или поздно это должно было произойти, и пришлось бы что-то решать.

Повадился кувшин по воду ходить, сколь веревочку ни вить, и всей птичке пропасть. Коли увяз коготок.

Но предположить, что это будет — так скоро, и что это будет — Боб, Витечка не мог никак.

Зачем-то ведь ему это надо, Бобу? Ответить бы на этот вопрос, думает Витечка. Это ключевой вопрос, думает Витечка. Но на него как раз и нет ответа. Пока нет, подчеркивает Витечка. Без паники.

Он смотрит в окно. Дворничихи в оранжевых межпланетных одеждах, весело переговариваясь, идут куда-то, толпой и с метлами. На Лысую гору? — пытается отвлечься он.

Витечка, Боб и все-все-все когда-то учились в медицинском.

Страшная трагедия на втором курсе вызвала необратимую реакцию разложения, сломала их дружбу, разорвала отношения. Сложное вещество компании распалось на простые вещества — троих напуганных живых мальчиков, двух напуганных живых девочек и одну мертвую, не успевшую испугаться. Или успевшую?

Реакции разложения обычно протекают при нагревании и являются эндотермическими.

У них получилось иначе.

Что ж, почти вся информация, приобретенная в институте, бесполезна в повседневной жизни.

Витечка включает телефоны. Сейчас же отвечает на звонок. Рабочий момент, ничего особенного. Читает несколько смс, пренебрежительно кривит губы — он не любит, когда себе позволяют чересчур много. Удаляет номер из контактов.

Через паузу звонит альтернативная труба. Витечка смотрит на услужливо определившийся номер.

Надо что-то решать. Ответить. Или выбросить, допустим, вот этот самый телефон в окно. Витечка невольно усмехается. Примерно с тем же результатом можно использовать компактную пудру для лечения сифилиса. Можно, конечно. Но это будет первый шаг. Он потребует второго. И так далее.

И Витечка не знает, готов ли он пройти весь необходимый маршрут. Опять вызов на первый мобильник.

— Слушаю тебя, — сообщает Витечка.

Действительно слушает какое-то время. Звонит врач-интерн из госпиталя ветеранов войн, красивая девица с роскошной улыбкой и тяжелой грудью. Витечка хмурится, звонок немного некстати, но… Он что-нибудь придумает.

— Отлично, — оценивает он врача-интерна, — что привезти?

Трубка недоумевает. Ей от Витечки нужен только Витечка.

— Имею в виду, что ты пьешь?

Трубка торопливо отвечает, чуть шершавым от возбуждения голосом.

— Портвейн? — удивляется Витечка, обычно девицы хрустально восклицают: «Шам-пан-ско-го!» — Хорошо, пусть будет портвейн…

Кладет телефон в карман, другой тоже. Где-то он недавно видел хороший крымский портвейн.

С портвейна и шам-пан-ско-го мысли довольно-таки логично перебросились на водку. Лидия пьет только водку, не запивая, не закусывая, не пьянея. Витечка вынимает телефон. Крутит в руках, начинает набирать номер, сохраненный в памяти под именем Лидия — а под каким же еще? Нажимает на сброс. Не будет звонить. Лидия сейчас еще валяется в постели, ее Дикобраз шастает по спальне, хлопает дверцами шкафов, холодно информирует, что будет поздно — совет директоров — и наплевать. Лидия утыкается головой в подушку, смаргивает слезы, ей прекрасно известно, что совет директоров состоится в тайно снятой квартире на улице Мичурина.

Что за чертовый перекос, в который раз размышляет Витечка, почему врач-интерн в волнении звонит ему, ему нужна несчастная Лидия, Лидия плачет по Дикобразу, Дикобразу веселее на улице Мичурина. И так с каждым, и так до бесконечности. Эра тотального смещения. Ничего-ничего, она скоро закончится. Осталось всего-то пара миллионов лет.

Напротив окна автомобиля остановились мальчик и девочка, по виду младшие школьники.

— …и тогда гриф выклевал его печень, глаза, а тело разбил о скалу, — громко произнес мальчик.

— Только наверняка это был не гриф, — опустил стекло Витечка, — не гриф, а орел. Грифы питаются падалью.

Мальчик замолчал. Девочка нахмурилась.

Витечка сдвинул рычаг переключения скоростей.

Где, в каком звене произошел сбой, размышляет Витечка, и имеет ли смысл сейчас тратить время на выяснение этого, надо вооружиться широко известным принципом Эйзенхауэра — начать с дел важных и срочных. Да, важных и срочных. Врач-интерн сегодня — важное и срочное. Про Лидию лучше не думать, а портвейн он встречал в «Алко-холле».

И разобраться с женой, размышляет Витечка, это дело не важное, но, пожалуй, срочное. Как хороший руководитель, он знает, что небольшое, но удачно выполненное задание мобилизует и отлично мотивирует исполнителей.

Надо потихоньку распутывать нити, когда-то такие яркие, заманчивые, шелковые и блестящие, — колючей проволокой впиваются они теперь в живую Витечкину плоть.

А если не получится распутать, размышляет Витечка, всегда можно обрезать. Ножницами по металлу или чем там еще работают по проволоке? Кусачками.

Существует же оно — единственно верное Решение. Витечка ухмыляется. Хорошо бы оно явилось во сне — некоторые спят и видят таблицы, где между бором и литием притаился солист группы Сплин, а чем, спрашивается, он хуже?

Из дневника мертвой девочки

…С самого начала мир для меня существует в двух экземплярах, я живу в них параллельно, как-то так получается. Один — это обычный мир, все как у всех: подъем в шесть утра под гимн Советского Союза, ранец, книжки, занятия, велосипед и лыжи, бабушка, редкая мама, сандалики и капроновые ленты, сольфеджио и натянуть новые струны на скрипку.

А второй мир населен только нами с братом.

В этом мире я говорю ему: теперь ты будешь мне папой, а я тебе мамой. В этом мире он отвечает мне: обещаю.

Второй мир гораздо больше первого, потому что он есть всегда. Бротигановский снегопад — вот что это такое. Ричард Бротиган — мой любимый писатель.

«Самый маленький снегопад в истории.

Самый маленький в истории снегопад прошел час назад у меня во дворе. Примерно из двух снежинок.

Я ждал, когда упадут другие, но не дождался. Снегопад состоял ровно из двух снежинок.

Они упали с неба, так же неуклюже, как шлепались на задницы Лорел и Харди — сами, если вдуматься, чем-то похожие на снежинки. Как будто Лорел и Харди, обернувшись снежинками, устроили самый маленький в мире снегопад.

Видно, долго они летели с неба, эти две снежинки с перемазанными кремом физиономиями и мучительно смешными попытками сохранить достоинство в мире, который очень хочет отобрать его у них, в том самом мире, что привык к большим снегопадам — два фута, не меньше, — и лишь хмурится, глядя на то, как падают две снежинки.

Комедия опустилась на снег, оставшийся после дюжины предыдущих снегопадов, теперь нужно было подождать: я высматривал в небе новые хлопья, пока не понял, что эти две снежинки и были снегопадом Лорела и Харди.