По аллее двигается и проходит дама с коричневым загаром и в белом платье с вырезом на груди, высоко, прямо держа голову и никуда не глядя. Цветистая оторочка её платья достаёт ей почти до икр, а вымазанная с утра кремом кожа кажется маской.
Ветер с моря, лёгкие дуновенья которого долетают сквозь кусты и набухший, от жары пластами своими слипшийся воздух , чуть колеблет материю под крышей круглой площадки-возвышенности шевелит листья деревьев, но внизу совсем неощутим. Цветы, растутущие за кустами, выглядят абсолютно неподвижными, но, если присмотреться, видно, как их чашечки немного подрагивают при едва ощутимых дуновениях воздуха.
Три голубя снова подлетают и заторможенно склёвывают поредевшие крошки. Больше птиц нет - и только одинокий воробей прыгает на своих проволочных ножках, как будто он не живое существо, а необыкновенно хитроумная заводная игрушка.
Проходит, - не проходит, а как бы проплывает - худой и весь как одна большая пружина молодой человек, цветастый и ступающий так, как будто на него клеют афиши, с копной абсолютно непричёсывающихся рыжих волос. В карманах у него что-то позвякивает, а на лице у него застыло выражениие совершенной наивности и глуповатого счастья.
Три одесских музыканта, как с перебинтованными пальцами, так и с кровоподтёками на костяшках пальцев и под глазами, комментирующими без слов то, как жизнь музыканта тут сурова, появляются среди аллеи, в этом наполненном туристами сквере, как будто среди множества этих приезжих людей собираются отдышаться от своих напастей. Один из них, с еле заметной растительностью на подбородке, что-то темпераментно доказывает обоим другим, а те слушают его, не перебивая.
Парень с книгой снова перекладывает одну ногу на другую, и продолжает сидеть, наклонившись вперёд и переворачивая очередную страницу.
Поток людей сзади, на улице, не уменьшается. Вот он снова выталкивает в тихую заводь сквера очередную струйку: разгорячённых от жары, обеих в головных уборах, женщину - и девушку лет девятнадцати, похоже, мать с дочкой. Сначала они мечутся, оказываясь в как бы мёртвом пространстве, перед глазами у сидящих на скамейках нескольких десятков людей, пока не исчезают в боковой аллее, полагая, очевидно (и совершая тем самым ошибку), что в глубине сквера, подальше от людной улицы, свободных мест больше.
Лысый человек с платком поднимается со скамейки, затем опять садится, достаёт из своей широкой штанины свежий носовой платок и, промокнув им голову, пускается в путь. На него смотрит, не отрываясь, парень с агрессивным взглядом, и непонятно, видит ли его, или этот лысый толстяк просто оказался точкой фокуса его взгляда.
Очередь у туалета уменьшилась вдвое, но теперь там стоит группа с огромной величины и астрономической численности сумками и баулами, так, что создаётся впочатление, как будто очередь не поредела, а возросла вдвое.
Люди с площадки - возвышенности постепенно расходятся, и это непонятно, так как там теперь самая тень и, должно быть, именно там лучше всего скрыться от солнца, от чего создаётся впечатление, что у них только что окончилось совещание. Небо постепенно, еле-заметно, но всё-таки тускнеет, становясь из ярко-голубого выцветше - голубым, как потрёпанная на ветру моряцкая рубаха. Где-то очень громко начинает играть музыка, а потом резко обрывается, и кажется, что от неподвижности воздуха некоторые звуки ее ещё висят, время от времени снова повторяясь, и что сквер впитывает в себя эти отставшие звуки, потом их выпуская и выпуская.
Мужчина с газетой и с крошками для голубей поднимается и, отряхнув газету, сложив её, медленно удаляется, пропадая в колеблющемся, расплавленном воздухе. Сзади, за спиной у сидящих, на Дерибасовской, видимо, начали продавать морожено, и оттуда доносятся возгласы неподвижно стоящих людей. По аллее медленно, чеканным шагом, проходит морской офицер и исчезает за поворотом аллеи. Две цыганки снова появляются в просвете аллеи и, что-то темпераментно обсудив, помогая себе руками, уходят направо. На скамейке справа появляется молодая женщина с непроницаемым лицом с фирменньми очками с темными стеклами, за которыми её взгляд угадывается, как будто лежит обесцвеченным на поверхности стекол. Что-то в ее лице и в её позе настораживает, однако, аккуратность и опрятность её одежды как по волшебству снимают это ощущение, заставляя снова скользнуть взглядом по её лицу, снова насторожиться - и снова расслабиться от ее собранности и аккуратности. Она держит руки на сумочке, а рядом с ней, словно не замечая её присутствия расселся здоровенный толстяк.
Кинотеатр сзади, на той же Дерибасовской, концертная площадка во дворе, площадка-возвышенность тут, в сквере - всё это, нагревается, нагревается, и, кажется нагрелось так, что скоро взлетит на воздух - и полетит, как наполнившийся теплым водухом воздушный шар.
Невидимые часы в головах у всех отбивают, отстукивают время, вызывая к жизни тот шелковистый, бархатный свет, который откуда-то появляется в такую пору - словно прозрачными шторами задёрнули окна; мягкость воздуха может утомлять, но она никогда не надоедает, умудряясь оставаться всегда новой и делая всё вокруг теплее и доверительней. Небо над сквером - огромный циферблат над головой - передвигает свои стрелки заставляя их плясать, и с той же коллоссальной неповоротливостью-медлительностью охватывает все пространство космическим масштабом.
У парня с книгой - то ли от жары, то ли от беспрерывного чтения возникает в голове мысль, вызванная, возможно, и той подавленностью, которую он всегда испытывал от вида потрясающего огромностью небесного шатра: "Эта скамейка - как жизнь. Одни люди приходят, другие уходят, третьи только проскальзывают мимо... Возраст и пол - только это нас различает. Больше ничего не существует. Ни богатства, ни физической формы недостаточно, чтобы абстрагироваться от этих двух констант. Мы вынуждены находиться в одном жизненном пространстве, но безмерно далеки друг от друга. Ничем мы не можем друг другу помочь, и каждый из нас приходит и уходит отдельно. Деля друг с другом эту жизнь, эту скамейку, мы парализованы ощущением временности, и потому никогда ничему не научимся и ничего не достигнем. Сколько бы людей не вставали с нее, скамейка никогда не изменится, не превратится во что-то иное. И контроля за тем, кто будет сидеть на ней через час, не существует..."
Эти мысли никого не волнуют, никто их не слышит. И открывается, как дверца, предчувствие вечера, хотя жара ни на пол-градуса не спала. Это тикают синхронно в головах у всех часы жизни...
Июль - август, 1979 года. Одесса
