Его незапятнанная репутация великого ученого в последние годы подвергалась немалому риску, однако он почти не беспокоился по этому поводу. Даже когда Повелители Стражи, управлявшие туманными Землями Мечты от лица таинственного Сирвэка Дрэгота, предупреждали его об опасностях, грозящих тому, кто слишком углубляется в прошлое (что это было? — скрытая угроза?), он стоял на своем. После того, как его исследования окончательно и бесповоротно указали на запад, за внушающие ужас моря, Уэллен всеми правдами и неправдами раздобыл средства для снаряжения экспедиции. А когда оказалось, что дело застопорилось как раз перед тем, как «Крыло Цапли» почти готово было поднять якоря, он истратил и свои — весьма ограниченные — сбережения до последней монетки, чтобы корабль наверняка смог отправиться в плавание.
Отряхнув песок со своей коричневой рубахи, он закутался в длинный зеленый плащ и отвернулся от веселящихся. Да, он сделал свою мечту явью, но теперь в голову неотступно лезли мысли: какою же ценой? В безопасности и уединении домашних комнат он лишь воображал себе возможные опасности. Правду говоря, он не слишком-то хотел встретиться с ними лицом к лицу. И ему не давало покоя, что из всех участников экспедиции именно он может оказаться самым уязвимым звеном.
Я боюсь! — Мысль эта вонзилась в душу раскаленным железным прутом. — Я боюсь. Жизнь прожил, и величайшей опасностью в ней был провал на экзамене…
Он бесцельно побрел вдоль берега, глубоко увязая в песке. Хоть он и был обут в сапоги с голенищами по колено, кое-какие песчинки все же попадали внутрь, вызывая зуд в ногах. Как хотелось бы Уэллену, чтобы все предстоящие страдания и лишения оказались столь же ничтожны! Что скажут дома, если предводитель экспедиции сломается первым? Как это будет выглядеть, если Прентиссу Асаальку придется сменить его?
Думая о северянине, избранном другими организаторами нежеланным его, Бедлама, заместителем, Уэллен вспоминал собственные физические недостатки. Одно то, что им овладел страх, само по себе было достаточно плохо, а ему вдобавок приходилось состязаться с человеком, выглядевшим словно какой-нибудь герой-полубог из старинных преданий. Он, Уэллен, едва достигал средней отметки между пятью и шестью футами, тогда как Асаальк был почти на целый фут выше. Конечно, малый рост не исключает атлетического сложения, однако по сравнению с геркулесовскими размерами Прентисса Асаалька широкий в кости ученый казался плоским, как доска.
То же самое и с лицом. Черты лица Уэллена можно было — в лучшем случае — назвать непримечательными. Слегка округлые щеки, простой нос, непритязательной формы рот… Выделялись разве что глаза — каким-то непостижимым образом неизменно приковывавшие внимание собеседников. Однако проницательный, ясный взор мало чем помогал ему в сравнении с аристократическими чертами его заместителя. Кроме повадки лидера, Асаальк обладал надменной красотой, присущей, похоже, всем сказочным героям.
Но, невзирая на длинный перечень собственных недостатков, коротышка-ученый снова и снова убеждался, что глава экспедиции — именно он. Люди отчего-то прислушивались к его словам и гораздо охотнее повиновались ему, что ввергало самого Уэллена в смущение, а честолюбивого Асаалька, конечно же, раздражало. И это обстоятельство было одним поводом для страха. Доведи он своих людей до беды — и тогда, если они, конечно, выживут, Прентисс Асаальк окончательно и бесповоротно займет его место… Что же тогда будет?
День только начинался. Ветер безуспешно пытался взъерошить его темные волосы, коротко остриженные, чтобы избавиться от лишних хлопот — их и без того хватало… Он пригладил слегка растрепанные вихры, стараясь не думать, что они прочерчены сединой, и остановился, устремив взор к отдаленному лесу. На первый взгляд места казались тихими и безопасными, но может ли что-либо в этой чужой земле быть таковым? Какая-то часть его разума попыталась было возразить, что тревожится он понапрасну, но другая часть понимала, что подобные тревоги — единственное, что удерживает его от излишней сонной мечтательности, к которой он был так опасно склонен в юности. Еще не достигнув и тридцати лет, он уже с некоторым удовольствием думал, что беззаботные дни его кончатся переломанными руками-ногами после того, как он однажды, увлекшись грезами наяву, забудет проверить, прочно ли стоит стремянка в библиотеке.
— Ну… и что ты здесь делаешь?
Он едва не подскочил на месте — так удивительно было слышать высказанный вслух вопрос, который он только что задавал себе. Затем, сообразив, что говорил кто-то другой, Уэллен понял: смысл вопроса был иным, куда более земным и прозаическим. Испустив вздох облегчения, он обернулся и увидел капитана Яльзо.
Моряк был очень стар — никто не мог сказать, насколько стар. «Стар, как само море», — говорил кто-то из матросов. Ну, для подобного возраста капитан Яльзо держался еще хоть куда. Хотя волосы его и были поразительно — сплошь! — белыми, а окладистая борода полностью закрывала грудь, в капитане не было ни капли старческой дряхлости. Одна его осанка подтверждала это, не говоря уж о способности управляться с командой в жесточайшие штормы, когда он заставлял матросов работать изо всех сил и тем спасал «Крыло Цапли» и всех его пассажиров. За их долгое совместное путешествие это случалось неоднократно. Как и большинство людей, Яльзо был несколькими дюймами выше Уэллена. Ученый, снова — в который раз — удивился, что люди, подобные этому насквозь просоленному морем капитану, считаются с его мнением.
— Что-то ты дрейфуешь, — сказал Яльзо тем тоном, в каком они говорили лишь между собой.
Если на корабле хоть кого-то можно было назвать другом Уэллена, то этим человеком был Яльзо. До появления ученого капитану предстояла лишь долгая утомительная жизнь в отставке. Уэллен же подарил ему еще одно — и, правду сказать, величайшее — приключение. Никто до них не заплывал так далеко на запад. По крайней мере никто, сумевший бы после вернуться назад и поведать о своих странствиях. Однако ученый был целеустремлен и настойчив — и этого старому моряку было достаточно. Ни разу не терял он веры в Уэллена.
— Извини, — пробормотал Бедлам. — Я все думаю и думаю: что же мы обнаружим здесь…
Он махнул рукой в глубь материка.
— Ну как же — деревья, травы, зверей, птиц… — Яльзо подмигнул ученому. — Пожалуй, парочку-другую заброшенных городов, озверевших от скуки мамзелей — ну и, конечно же, груды золота.
Оба улыбнулись нарисованной капитаном картине. В любой экспедиции есть люди, грезящие о чем-то подобном, однако капитан с ученым мыслили более практически. По убеждению Яльзо, такое плавание само по себе было прекрасной наградой за труды. Он смог лишний раз доказать, что он — лучший в мире капитан, а «Крыло Цапли» — лучший из кораблей, когда-либо ходивших под парусом. Уэлленом же руководила главным образом любовь к истории.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
