– Как же он назад-то пришел? – с какой-то простецкой интонацией, чем-то похожей на ту, с какой говорят необразованные люди, спросил один из надсмотрщиков.
Тогда тот, кто тут всем распоряжался, тяжело, с угрозой поднялся на ноги, подошел к Ростику, занес руку, чтобы ударить, и вдруг застыл. Рука его внезапно опустилась. Плохо, решил Рост, я не испугался, не дрогнул, а должен был сжаться, закрыть руками голову, так обычно поступают все, кого обработали, как и меня прежде… Нет, обработали-то как раз здорово, просто он оказался немного другой, нежели остальные. И сумел вынырнуть из этого искусственного безумия.
– Странный он, – сказал все тот же простецкий губиск.
– И глаза у него… – начальник занервничал. – Слишком ясные. Может, он возвращается в ум?
– Они не возвращаются, – сказал густым голосом самый грозный на вид громила. – Это невозможно.
– Я-то знаю, что невозможно, – сказал начальник. Отвернулся, так и не ударив. Пошел и снова сел за стол. – Когда его в рыбцех посылали, он был обычный?
– Обычней не бывает, – сказал кто-то. – Я к нему приглядываюсь, он выносливый очень, прямо как машина.
– Сколько он уже работает?
– Вторую смену без перерыва, – услужливо ответил простецкий, – без отдыха. Если бы он что-то соображал, то не выдержал бы, определенно.
– Ладно, – буркнул начальник, должно быть, свою любимую присказку. – Отошлите его в камеру, пусть отоспится. И покормите. Я потом решу, что это было.
Рост едва не сделал новую ошибку, чуть не повернулся и не отправился в «камеру» самостоятельно. Но решил не рисковать, как стоял столбом, так и остался стоять. Похоже, это надсмотрщиков немного успокоило. Простецкий ткнул его концом плетки в грудь.
– Пошевеливайся, смышленый, жрать пора. – И пошел впереди, чтобы Рост следовал за ним.
Да, чтобы не только вернуться, но и уцелеть в том положении, в каком оказался Ростик, ему следовало все как следует взвесить. И принимать решения, не ошибившись. Он знал, что займется этим с удовольствием, теперь у него была такая возможность – оценивать и планировать. Он действительно вернулся.
Глава 2
Проблема, которая встала перед Ростиком, заключалась в том, что он мог теперь, «вернувшись» – как, оказывается, это называлось и на языке надсмотрщиков, – или маскироваться, делая вид, что ничего особенного с ним не происходит, или все-таки дать понять, что он уже не тот, что прежде, что отличается от остальных рабов.
Главная трудность была в том, что он не знал, как поступают с «вернувшимися». Если им предоставляли какую-нибудь возможность на встраивание в систему, на адаптацию к новой реальности, тогда демонстрировать отличия следовало незамедлительно. Тем более Рост почему-то думал, что это у него вполне получится. Потому что, оказалось, все те месяцы или годы, которые он провел в вонючем трюме плавающего острова Валламахиси, он все-таки мог теперь припомнить. Иногда со стыдом для себя, иногда с мукой и мгновенно вспыхивающей ненавистью к тем, кто привел его в такое состояние.
Если же от него сразу постараются избавиться, скормить тем же викрамам либо неизвестным пока животным, которых разводили для натурального мяса и которые жрали все, даже червей, тогда, разумеется, следовало как-нибудь затаиться. Хотя едва ли не с самого начала Рост понимал, что сделать это будет непросто. И надсмотрщики не были дуроломами, а знали кое-что о том, что происходит с их подопечными, и сам он не мог бы оставаться в том виде, в каком обнаружил себя после «возвращения» – немытый, завшивевший, в парше, израненный до такого состояния, что в Боловске его непременно отправили бы в больницу.
Как ему сейчас не хватало его дара предвиденья, а еще лучше было бы вернуться к тому состоянию, которое его как-то посетило, когда ему показалось – или все же не показалось, а случилось на деле? – что он может «лепить» будущее.
Но сколько Рост ни размышлял, уже через несколько дней стало ясно, что совсем уж затаиться и не показывать изменения, произошедшего в нем, он не сумеет. Дело было в том, что безропотные, тупые и совершенно неконтактные существа, приведенные в состояние безвольных скотов, действительно могли работать сутками, не жалуясь, практически не уставая. А он, когда к нему вернулось сознание, больше так работать не мог. Оказалось, что очень много энергии тратилось прежде всего на то, чтобы его мозги работали сколько-нибудь полноценно. Раньше он никогда не думал о людях в таком ракурсе. Теперь ему предстояло испытать это на собственной шкуре.
Правда, уже тогда, когда он вернулся с той, памятной кормежки викрамов, он лучше всего запомнил уверенность, даже убежденность надсмотрщиков, что вернуться в нормальное состояние невозможно. Это была первая и пока, к сожалению, самая существенная информация, о которой стоило бы поразмыслить. Но с другой стороны, существовал сам термин «возвращение», а это кое-что да значило.
Вернее, это могло значить очень много, куда больше, чем подозревали надсмотрщики. И то, что такие ситуации все-таки иногда возникали, и то, что у них, возможно, есть какой-нибудь штатный вариант ответных действий, и что это явление возникало настолько редко, что реакция на него могла быть нежелательно резкой, затрагивающей даже те этажи местной иерархии, о которых Рост не подозревал.
В общем, сначала он пытался просто работать, как прежде, и думать, стараясь вернуть себе дар предвиденья, в надежде устроить хоть единственный сеанс. Лучше всего это было бы сделать ночью, вернее, в часы, отведенные для сна. От этого он не высыпался, что было заметно, он даже зевать начал… И это оказалось ошибкой, потому что «настоящие» рабы никогда, оказывается, не зевали.
Так и получилось, что к исходу ближайшей недели, если Рост правильно ориентировался во времени, его вызвал к себе все тот же начальственный надсмотрщик, с которым Ростик успел уже, так сказать, познакомиться. Он долго ходил вокруг Роста, пару раз ударил его, впрочем, не сильно, скорее проверяя реакцию, чем наказывая. Рост, не удержавшись, вздрогнул. Надсмотрщик похмыкал, но больше никак не выразил своего удивления, должно быть, даже рабы так или иначе вздрагивали от ударов.
Потом начальник вызвал к себе одного из тех, кто работал с рабами непосредственно. Им и на этот раз оказался тот, кого Ростик про себя решил называть «простоватым».
– Как он работает? – спросил начальник.
– Худо, с того раза, – простоватый и сам ежился во время этого разговора, стоять перед начальником не в толпе себе подобных, а в одиночестве он не привык. – Зевает, устает больше и быстрее других… Может, он покатился под «уклон»?
И Рост, хотя никто не спешил ему что-либо объяснить, разом понял, что «уклоном» на местном жаргоне называлось состояние раба, когда он вдруг терял активность, переставал быть действенным даже на самых простых работах, а спустя какое-то время ложился и никакие побои не могли заставить его подняться. Чаще всего через некоторое время такой раб умирал. Молчаливо, без единого протеста или вообще без малейшей реакции на что бы то ни было вокруг.
– Вряд ли, – быстро отозвался начальник. – Смотри, какие у него глаза светлые. – Он походил еще немного вокруг Ростика, почесал концом плетки подбородок. – Знать бы, что с ним теперь делать?
– А ничего не делать, я попробую его понукать, если не поможет, тогда… Другое дело.
На том и порешили. Поэтому несколько дней Рост старался изо всех сил не отличаться от других рабов. Это ему не очень-то удавалось. Уже после трети обычной рабской смены он готов был свалиться и лежать, притворившись «покатившимся под уклон» или как там оно правильно называлось на едином.
Но воля, которой он не слишком мог похвастаться прежде, вдруг стала поддерживать его. И он как-то дотягивал до конца смены, тем более что, осматриваясь осмысленно по сторонам, научился немного халтурить и даже сачковать. Впрочем, это было несложно: надсмотрщики, привыкшие к тому, что рабы очень послушны, не отличались внимательностью.
