– Это еще кто? – послышался шепот.
Просто незнакомая мне женщина, подумал я. Она была невысокая, широкая в бедрах, с табачного цвета волосами и бледной кожей. Одета в костюм пастельных тонов, а на шее – галстук, пестрый, как ботанический сад. Оценив это буйство красок, я пришел к выводу, что имею дело с непредсказуемым человеком.
– Ни фига себе вырядилась! – прошептал кто-то. – Ослепнуть можно!
– Неужели мы ее боимся, Антон? – хихикнул кто-то другой.
– Это мы-то боимся? Никого мы не боимся.
– Если вы мне скажете, о чем беседуете, я постараюсь вам помочь, – с ледяной улыбкой предложила женщина за учительским столом.
Класс сразу без лишнего шума успокоился.
Она представилась:
– Меня зовут Брунисхольц. Я ваша новая учительница по экономике и организации производства.
Потом сухо добавила, что еще недавно сама окончила эту гимназию и, несмотря на печальные обстоятельства, рада, что ей дали вести этот класс.
– Меня назначили вместо господина Дайсса, который, как вы уже, наверное, знаете, погиб на прошлой неделе, когда менял пробку в электрощите…
Учителя, как одноклассники: постоянно приходят и уходят.
Новая учительница стала раздавать тесты, глядя поверх голов с таким выражением, будто повелевает миром или, по крайней мере, порядочной его частью. Тут она заметила меня, взгляд ее стал удивленным, потом пристальным, потом еще более пристальным. Она явно не могла отвести от меня глаз. Что-то в них мне подсказывало, что скоро моей спокойной жизни в «кубике» придет конец. Кто-нибудь посмелее, наверное, задал бы вопрос: «Какие-то проблемы, фрау Брунисхольц? У меня что, проказа на лице?»
Я же уткнулся в листок с заданиями.
После урока учительница велела мне идти за нею. Не спрашивая, в чем дело, я схватил с парты первое попавшееся оружие и сунул в задний карман. Это была металлическая шариковая ручка.
Мы подошли к вечно поломанному копировальному аппарату для учеников и остались одни. Будь это прежний учитель, я бы знал, что речь опять пойдет о паршивых результатах тестов. Фрау Брунисхольц была в школе новенькой, и я понятия не имел, что ей от меня нужно. Я терпеливо ждал, пока она перестанет морщить нос и перейдет к делу.
– Всегда мечтала увидеть вас снова, Франц. Для меня это было незабываемое впечатление. Надеюсь, вы понимаете.
Я постарался скрыть удивление.
– Да, мне тоже понравилось, фрау Брунисхольц.
При этом я ни черта не мог вспомнить, где и когда мы с ней встречались. Это все из-за травы. Сплошные пробелы, туман и трущобы, вместо памяти.
Фрау Брунисхольц была мне незнакома. (Я отношусь к этому спокойно. Что с того, если не могу вспомнить чьего-нибудь лица? Если запоминать всех подряд, то в конце концов такая галерея наберется, что с места не сдвинешься.) Приятно, конечно, что на экономике у меня теперь появилась союзница. Совместные переживания сближают.
Может быть, я еще и горжусь тем, что сделал, поинтересовалась Фрау Брунисхольц сдавленным голосом, метнув в меня жесткий, уничтожающий взгляд.
От этих ее взглядов мне сделалось совсем не по себе.
– Вы не напомните мне, фрау Брунисхольц, – спросил я неожиданно для самого себя, – что именно тогда произошло?
И тут ее прорвало.
– Пять лет назад- я тогда училась в выпускном классе, а вы были в переходном – вы схватили меня во дворе гимназии за ухо и проорали прямо в него, что таким девкам, как я, надо пердеть под нос, пока не задохнутся!
– Что? – Я даже рот открыл от такого поворота.
– У меня до сих пор в ухе свистит, понимаете вы? – Она уже кричала. – Постоянно свистит в ухе, потому что вы прокричали мне дырку в барабанной перепонке. Ну как, вспомнили теперь?!
Голосом, охрипшим от страха, я ответил, что нет, не вспомнил. Покопался в башке еще раз, и снова сказал – «нет».
Она на меня накинулась – уж не вздумал ли я всё отрицать.
– Нет, что вы! – быстро ответил я. – Ничего подобного!
Я ей верил на слово. Вечно я дров наломаю – прямо активный член клуба дроволомов. Ужас что такое. Как-то раз взял и выгнал из клетки черепаху брата. Потом дурацкой выходкой сорвал спектакль в семейном лагере для детей-инвалидов. Одно хуже другого. Вполне мог и бедной фрау Брунисхольц барабанную перепонку испортить. Почему нет? От меня сплошные неприятности.
Фрау Брунисхольц провела рукавом по мокрому от пота лбу и ослабила узел на галстуке. Я быстро нащупал в кармане ручку, на мгновение испугавшись, что она накинет мне эту жуткую штуку на шею, придушит, а труп повесит на фонаре возле входа в назидание прочим лиходеям.
– Если вы еще хоть раз позволите себе грубость по отношению ко мне, я лично позабочусь, чтобы вас отправили в исправительную колонию!
Я согласно закивал, так что у меня чуть голова не отвалилась от согласности. Галстук остался на своем месте. Возможно, фрау Брунисхольц увидела, как я размахиваю острой ручкой, и решила не рисковать.
– Я требую уважения, Франц, уважения. Большего мне от вас не нужно.
Она повернулась и ушла, бросив меня у одинокого ксерокса.
Я уставился в пол и без особой надежды принялся размышлять, есть ли в мире хоть один человек, который ожидает от меня чего-нибудь хорошего.
В медпункте
Было четыре часа, «кубик» опустел, но мне не хотелось никуда уходить, тем более домой (хотя какой это дом – так, горстка чужих людей за обеденным столом, которые только и ждут, как бы вцепиться друг в друга), и тут мои израненные конечности пришлись как раз кстати. Я заскочил в кабинет заместительницы директора, которая сидела в кожаном кресле за компьютером, и попросил ключ от медпункта.
– Что случилось, Франц?
Она обеспокоенно подняла взгляд от клавиатуры. Ворох папок и бумаг заслонял от меня то место на столе, где я вчера оставил бумажный кораблик.
– Руку расшиб.
Про вывихнутую ногу я умолчал. (Не люблю снимать обувь на людях. Такой у меня комплекс.)
Закрыв документы и сложив бумаги в ящики, зам-директорша провела меня через дверь из своего кабинета в медпункт. Я опустился на кушетку.
– Как это вас угораздило? – спросила она, обмазывая мне руку прохладным зеленоватым гелем.
Я ответил, что еще утром прищемил пальцы дверью.
– У вас, должно быть, очень специфическая манера закрывать двери, – заметила она. – Почему вы пришли только сейчас, Франц?
– Ну, думал, пройдет… Знаете, как это бывает, Доро.
– Для вас я по-прежнему фрау Апфель.
Так ее звали: Доро Апфель. «С Апфель Доро – дело споро» (вялая гимназическая шутка). В водительских правах из Германской Демократической Республики и в удостоверении беженца она записана как Дороте Апфельбаум, но замдиректорше видно было не по нраву, как ее обозвали родители.
Я как-то спросил у Эрйылмаза, завхоза:
– Зачем она выкинула «баум»?
Тот пожал плечами:
– Может, Апфельбаум ей напоминает шлагбаум, почем я знаю.
– А «Дороте» ей тогда что напоминает? Карате?
Доро Апфель была ходячая трагедия. По легенде, в семидесятых годах она открыла в себе бунтарский дух и тут же взялась его реализовывать. Бросила учебу на философском факультете в Дрездене, сбежала через венгерскую границу в Австрию, а оттуда в Швейцарию. Жила в трейлерном парке у автострады в Берне и печатала пропагандистские листовки. (Венесуэла Люти, которая на политике собаку съела, смогла раздобыть одну такую листовку и подарила мне копию. Я ее, само собой, вставил в рамку и повесил у себя над кроватью.) «Я никому ничего не должна за место под солнцем, за воздух и за то, что я женщина» – таково
было политическое кредо Доры Апфель. Она отказывалась платить налоги и призывала женский пол воровать в супермаркетах гигиенические прокладки и жидкость для снятия лака. После безуспешной попытки баллотироваться в Национальный совет (не имея швейцарского паспорта), Дора решительно изменила свои приоритеты. Она устроилась учительницей философии в «кубике», сменила сандалии на шпильки, перебралась в пентхаус и стала ходить на педсоветы, где ей поручили вести протокол. К тому времени, когда рухнула Берлинская стена, Дора приобрела спутника жизни и заняла пост заместителя директора. С тех же пор у нее появились проблемы со стулом. На каждой перемене можно было видеть, как она идет в туалет. Она входила туда полная надежды и подавленная выходила обратно. Туда и обратно. Снова и снова.
– Поцелуйте меня, фрау Апфель.
– Что вы там бормочете?
– Говорю, что мне уже намного лучше.
Она наложила мне повязку. В кабинете зазвонил телефон. Замдиректорша печально вздохнула.
– Совсем не продохнуть, да? – посочувствовал я. – В смысле, работа, обязанности и все такое.
– Да, – ответила она сдержанно, – работы у меня хватает – Задумчиво помолчала и добавила, как будто для самой себя: – Но я ни о чем не жалею. Я не была счастливее, только выглядела моложе.
В церкви я бывал два раза в жизни. Первый раз меня едва не утопили, второй – закопали в землю дядю Генриха. Третий раз будет, когда я надену кольцо заместительнице директора.
