Читаем без скачивания Способность любить - Аллан Фромм

Разумное ли существо человек?

Во времена Фрейда преобладало мнение, что все поступки человека мотивируются разумом. Люди считали себя разум­ными существами, которые стремятся к приятному и хоро­шему и избегают боли и зла, как диктует их рациональное, разумное сознание. Акцент на разумности и рациональнос­ти мы находим во всех социальных учениях до того момен­та, как в конце XIX века Фрейд высказал свои революци­онные предположения. Считалось, что человеку может не­доставать образования, ума, что его способность мыслить может быть несовершенной, но рациональная основа всех его действий сомнению не подвергалась.

Фрейд сам начинал с веры в рациональность человека. Вначале психология его не интересовала, ранние годы сво­ей карьеры он посвятил медицинским исследованиям в об­ласти анатомических изысканий. Фрейду нравилась работа в лаборатории, он провел исследования, которые привели к открытию анестезирующих свойств кокаина. Он также описал некоторые случаи детской невропатологии, его опи­сания до сих пор можно встретить в современной меди­цинской литературе.

Можно считать большой удачей, что он выиграл право на научную поездку во Францию, где смог учиться у двух выдающихся французских медиков и психиатров Шарко и Бернхайма. Шарко тогда возглавлял клинику в знаменитой парижской больнице «Сальпетриер», где его лечение паци­ентов гипнозом привлекло всемирное внимание.

На сто лет раньше немецкий врач Франц Антон Месмер применил гипноз во Франции. Он назвал свое открытие «животным магнетизмом», другие называли его «месмериз­мом». Он пользовался огромным успехом у широкой пуб­лики, но Французская медицинская академия осудила его за театральность в использовании техники гипноза, и он уехал в Швейцарию, где умер в безвестности в 1815 году. Великий Шарко возродил его метод и использовал для ле­чения пациентов, страдающих истерией.

Модная болезнь

В конце XIX века истерия была широко распространен­ным заболеванием, которое ставило врачей в тупик. Как есть мода в одежде, так же есть и мода на болезни. С 1885 года и вплоть до первой мировой войны мир захватила волна симп­томов истерии, что-то вроде того, что сегодня мы называем психосоматическими симптомами, только современные пси­хосоматические симптомы не проявляются так драматично. Психологические нарушения, которые вызывают физиоло­гические симптомы и проявляются в них, например, в го­ловной боли, учащенном сердцебиении, язвах, колитах, се­годня называются психосоматическими. В те дни типичными «психосоматическими» симптомами были различные виды паралича или утрата способности органов функционировать. Рука, нога или обе ноги сразу становились вялыми и слабы­ми, или конечность испытывала то, что мы называем спас­тическим параличом, то есть онемением мышц. Поскольку диагностическая техника в то время была сравнительно ог­раничена, врачи предполагали, что у этих симптомов суще­ствует какая-то физическая причина, какое-то патологичес­кое состояние самой нервной системы. Применялись масса- жи, ванны, различные другие физические методы лечения, но все без результата. Подход Шарко был совершенно иным.

Шарко вводил таких пациентов в гипноз, то есть, по существу, в состояние высокой внушаемости. В этом напо­минающем сон трансе пациент может слышать, отвечать и исполнять приказы. Шарко приказывал пациенту шевель­нуть парализованной рукой, встать с инвалидного кресла и идти на парализованных ногах. В состоянии гипноза паци­ент повиновался, казалось, его больные конечности совсем не парализованы. Некоторым из пациентов Шарко мог вну­шить, что, проснувшись, они смогут владеть рукой или хо­дить. И когда выводил из их гипнотического состояния, они действительно могли это делать.

Все это было весьма драматично. К тому же медицин­ские демонстрации Шарко совершались в больших анато­мических театрах, при большом стечении заинтересован­ ных зрителей: студентов, врачей и профессоров со всей Европы. Театральная обстановка на самом деле частично объясняла успех Шарко, потому что подобная обстановка усиливает действие гипноза.

Конечно, подвиги Шарко не были подлинным излечени­ем; они оказывались, к разочарованию, временными. Раньше или позже его пациенты возвращались с прежними или но­выми нарушениями, так что лечение гипнозом необходимо было периодически повторять. Но демонстрации производи­ли поразительное впечатление и к тому же убедительно дока­зывали, что в большинстве случаев никаких органических на­рушений нет. Если бы физическое повреждение мышц или нервов существовало, то пациент не смог бы даже под гипно­зом нормально использовать парализованные конечности.

На Фрейда работа Шарко произвела особенно сильное впечатление, потому что в своем обучении он придержи­вался другой крайности. Раньше он отрицал все, что отсту­пает от строго органической интерпретации подобных «ис­терических симптомов». Но теперь собственными глазами он видел, какие драматичные результаты вызывает что-то, совсем не похожее на обычное физическое лечение.

«Я должен был это сделать!»

Из клиники Шарко Фрейд направился в Нанси. Здесь, в другой области Франции, Бернхайм вел аналогичную рабо­ту, но гораздо менее драматично. У Бернхайма была скорее не клиника, а исследовательская лаборатория, потому что его целью было не демонстрировать гипноз, а изучать его. Он разработал несколько простых экспериментов, которые скромно именовал экспериментами серии «А» и экспери­ментами серии «Б». Например, он вводил пациента в гип­ноз и говорил: «Сейчас я вас разбужу, и вы через две мину­ты после того как проснетесь, пройдете по комнате, возьмете со стойки зонтик и раскроете его».

Примерно через две минуты пациент выходил из транса, подходил к стойке, брал зонтик и раскрывал его. Это был эксперимент «А»; говоря на современном языке, он демон­стрировал факт постгипнотического внушения.

Тогда Бернхайм приступал к эксперименту «Б»: он на­чинал расспрашивать пациента. Он спрашивал: «Почему вы это сделали?» Пациент неизменно предлагал такие объяс­нения: «Хотел посмотреть, работает ли он», или «Мне каза­лось, что пойдет дождь», или давал любой другой ответ, казавшийся в тот момент разумным и естественным.

Но профессор не принимал эти ответы. Он настаивал: «Нет, это неправда. Почему вы раскрыли зонтик?» Со вре­менем пациент сдавался и признавал: «Не знаю, почему... у меня было просто какое-то чувство... я должен был это сде­лать». Если Бернхайм продолжал настойчиво спрашивать: «Почему вы это сделали? Почему? Почему?», пациент не­ожиданно понимал. Истинный ответ приходил к нему словно ниоткуда, и он отвечал: «Вы мне велели».

Фрейд снова и снова наблюдал за этими демонстрация­ми. На обратном пути в Вену он напряженно размышлял над тем, что видел. У него была гениальная способность видеть «мир в песчинке». Он заметил грандиозные возмож­ности этого исследования, которые ускользнули от внима­ния Бернхайма. Фрейд больше никогда не возвращался к клинической неврологии. В его последующих трудах ни разу не упоминается нервная клетка. С этого момента все его мысли были заняты психологией и привели к тем ориги­нальным идеям и открытиям, которые мы связываем с име­нем Зигмунда Фрейда.

Фрейд продолжает поиск

Прежде всего Фрейд занялся возможностями подсозна­тельной мотивации. Он сказал себе: если Бернхайм поме­щает идею в сознание индивида и индивид действует в со­ответствии с этой идеей, но не осознает ее, откуда в таком случае мы знаем, сколько раз на протяжении дня соверша­ем действия, причины которых кажутся нам известными,  но которых мы на самом деле не знаем? Ведь мы можем, полагал Фрейд, очень многое делать точно так же.

Все мы знаем, что если задать человеку вопрос: «Почему ты это делаешь?», он даст хороший и разумный ответ. Но, как мы знаем благодаря Фрейду, очень часто мы предлага­ем в качестве причины рационализацию или оправдание.

Когда человек объясняет, почему голосует за демократов или за республиканцев, почему переезжает в деревню или в большой город, почему женится, разводится, меняет работу или бросает учиться, почему он никогда не ест устрицы или не носит зеленый галстук, высказанные им причины обычно бывают разумны и часто убедительны.

Но эти «хорошие» ответы поразительно похожи на те, что получал Бернхайм, когда спрашивал у подопытных, почему они раскрыли зонтик. Это были прекрасные, убе­дительные ответы; когда человек говорит, что раскрыл зон­тик, чтобы проверить, работает ли он, его ответ звучит рационально, разумно, словно у этого человека научный склад ума.

Ответы, которые мы даем, подобно ответам загипноти­зированных, отражают нашу веру в разум и рациональность. Но, как и у пациентов Бернхайма, наши ответы совсем не обязательно истинны. Правда обнаруживается, когда у па­циента заканчиваются рациональные ответы и он просто говорит: «Я должен был это сделать».