Читаем без скачивания Голубой ангел - Франсин Проуз

Студенты машинально сверяют часы, после чего обращают робкие взоры на Свенсона, ждут указаний учителя, которого только что перебили эти бронзовые перезвоны. Свенсон иногда улыбается, иногда пожимает плечами или прицеливается и делает вид, что пускает в гудящие колокола пулю. Сегодня же он смотрит на Анджелу – не хочет терять контакт. Надеется, что, как только все стихнет, она продолжит с того места, на котором ее прервали, и спасет – Свенсон этого сделать не в силах – Дэнни, не позволит изуродовать его рассказ. Хуже будет, если Свенсону придется в одиночку пойти против коллектива, в очередной раз взять на себя роль всезнающего оракула… Да и что, собственно, он знает? Сам-то написал только два романа, последний из которых имел столь оглушительный успех, что и сейчас, спустя десять лет, ему все еще предлагают, хоть и гораздо реже, то выступить перед читателями, то рецензию написать.

Бьют колокола дважды в час. И каждый раз студенты вздрагивают.

Свенсон неотрывно глядит на Анджелу, она – на него, но во взгляде ее нет ни любопытства, ни вызова, ни агрессии, ни кокетства, отчасти поэтому он и позволяет себе пялиться на нее на глазах у всей группы. Он, собственно говоря, ее толком и не видит, просто глядит в ее сторону, пока не замечает некоего беспокойства в рядах и не понимает, что колокола уже отгремели.

– Анджела, вы говорили о…

– Не знаю, – говорит она. – На мой взгляд, самое лучшее – единственное, что получилось, – то, что конец такой странный и неожиданный. В этом-то и весь смысл. Любой мог совершить нечто подобное. Так мог поступить не только псих, не только парень, подружка которого свинтила к официанту, в чьем ресторане подают итальянскую курицу. Пришел на свидание с девицей, она его кинула, он в тоске тащится домой. А там эта курица. И он делает это – ну, просто так. Мужчины часто вытворят какую-нибудь фигню и сами себе удивляются: думали-то, что не из тех, кто на такое способен.

– Прости, Анджела, – вступает Карлос, – но большинство мужчин не стали бы трахать курицу…

– Карлос, – говорит Анджела мрачно, – можешь мне поверить. Я знаю, как поступает большинство мужчин.

Откуда у Анджелы такая уверенность? Это что, женское бахвальство? Свенсону, пожалуй, лучше и не пытаться считывать код, которым пользуются его ученики.

– Что здесь происходит? Я чего-то не улавливаю… – Он чувствует, как они встают плечом к плечу: чтобы загородить от него свой мир. Он – учитель, они – ученики, между ними грань, с которой они порой соскальзывают – по необходимости. – Продолжим обсуждение, – говорит он. – Я считаю, что Анджела права. Если рассказ Дэнни не просто история болезни человека, который может, придя домой… и так далее… Если рассказ хороший, автор заставляет читателя представить себя на месте этого мальчишки, увидеть мир его глазами. Почему он это делает? Не потому, что его подружка ела курицу, не потому, что ее новый парень подает своим клиентам – цитируем Анджелу – итальянскую курицу, а потому, что вот он и вот эта курица. Обстоятельства, судьба, случайность. И мы узнаем в нем самих себя, видим, чем он похож на нас.

Ребята словно проснулись. Он вытащил своих учеников из огня, не оставил камня на камне от той шаткой постройки, которую они пытались возвести. Он предложил им исправить рассказ. И показал, как это сделать. Самые недовольные, самые упрямые решили, что деньги плочены не зря. Свенсон что-то им дал – полезный навык, психологический прием. Даже если писателями не станут, все равно научатся видеть мир по-другому, каждый человек будет для них персонажем, в чью шкуру, чтобы его понять, нужно влезть. Все мы потенциальные насильники, не гнушающиеся курочками, все мы грешники из Достоевского.

– Ну хорошо. – Свенсон постепенно приходит в себя. Из тумана ясно вырисовывается лицо Клэрис Уильямс, которая пристально на него смотрит.

Что с Клэрис? Может, она не поняла, что Свенсон только что вытащил все обсуждение на качественно новый уровень? Ах, да! Это же Клэрис предложила увязать конец рассказа с началом. А Свенсон с помощью Анджелы не просто отринул ее совет, он сделал это слишком резко и решительно, что никак не соответствует принятым здесь деликатным микрохирургическим методам.

– Впрочем, – сдает позиции Свенсон, – никто не может советовать писателю, что и как делать. Дэнни сам решит, что ему нужно.

Он счастлив, что сумел выйти из положения. Начинает собирать свои бумаги. Все присутствующие – тоже. Свенсон кричит, стараясь заглушить скрип стульев:

– Эй, погодите! Что у нас дальше по плану? Чей рассказ разбираем на следующей неделе?

Анджела Арго поднимает руку. Вот уж неожиданность.

– У вас он с собой? – спрашивает Свенсон. – Надо сделать ксероксы и раздать…

– Нет. – Анджела говорит чуть слышно, почти шепотом. – Он еще не совсем готов. Можно я приду к вам поговорить? Завтра же у вас присутственные часы.

– Разумеется! – громогласно соглашается Свенсон.

Присутственные часы? Он вносит в план на семестр по два индивидуальных занятия с каждым студентом, но предпочел бы у себя в кабинете вообще не появляться. Лучше бы сидел дома и писал. Пытался бы писать. Если уж приходится торчать в кабинете, там он любит просто думать. Или дрочить. А еще – звонить по междугородной за счет университета.

Ученикам он, естественно, этого сказать не может. Он хочет, чтобы они считали его щедрым преподавателем, не жалеющим себя для студентов. Хочет быть таким и был таким, когда только начинал преподавать. Ну да ладно… все равно он должник Анджелы – она же его вытащила, помогла спасти класс, дружно мчавшийся к пропасти.

– А в какое время у меня приемные часы? Кто-нибудь помнит?

– Завтра с утра, – отвечает Нэнси Патрикис.

– У меня с утра приемные часы? – изумляется Свенсон. – Точно?

– Так у вас на двери кабинета написано.

Дэнни рад подыграть, он счастлив, что занятие закончено. Так, значит, не отвертеться.

– Хорошо, Анджела. Встречаемся в девять.

– Договорились, – говорит, обернувшись, Анджела уже в дверях.

Выйдя из аудитории, Свенсон, как всегда, чувствует себя безвинно приговоренным к пожизненному заключению человеком, которому вдруг отменили наказание. Он спасен, он жив, исполнение приговора отсрочено… по меньшей мере на неделю. Он торопливо идет по дворику и едва не врезается в группу туристов, бродящих по кампусу. Он жалеет кроссовки, поэтому не идет напрямик по заболоченной лужайке, а тащится позади школьников-старшеклассников, проходящих унизительную процедуру посещения университета с родителями.

Медвежий угол Северо-Восточного царства – час езды до Монтпилиера, шестьдесят миль до Берлингтона, сто пятьдесят – до Монреаля. Студенты, выбирающие для учебы столь удаленные и столь аристократичные колледжи, предпочитают Бэйтс или Боуден, у которых репутация лучше, побережье Атлантики и одежду от «Л. Л. Бин». Юстонский университет расположен прекрасно – посреди крохотного, в два квартала, городка Юстон и девственных лесов, где гуляют лоси, что так мило было сердцу его основателя Элайи Юстона.

Недавно команда спецов по связям с общественностью порекомендовала администрации Юстона рекламировать прежде всего его уединенность. Поэтому экскурсовод Келли Штейнзальц – в прошлом году посещала его курс «Основы художественного мастерства» – рассказывает, что она полностью сосредоточена на учебе благодаря тому, что ничто ее не отвлекает. Родители кивают. Подростки мрачнеют. Вот об этом они и мечтают! Четыре года сосредоточенной учебы!

Свенсон не может представить себе, каким кажется Юстон тем, кто видит его впервые. Денек как на заказ. Старинные здания в дымке теплого тумана, развесистые клены, изумрудно-зеленые лужайки. Одного они представить не могут – а Свенсону и иже с ним это отлично известно, – того, как этот мягкий зеленый ковер превратится в снежную пустыню.

– Прошу прощения, – говорит Свенсон.

Никто не реагирует. Все слишком увлечены: кто изображает напряженное внимание, кто – презрение. Свенсон, попавший в ловушку, слушает рассказ Келли Штейнзальц, как Элайя Юстон мечтал о том, что четыре года обучения гуманитарным наукам вдали от соблазнов цивилизации выпестуют духовных лидеров, которые вернутся в мир и сумеют его изменить. Родители так исполнены почтения, так стараются произвести впечатление, будто Келли – председатель приемной комиссии. Одна из матерей спрашивает смущенно:

– Скажите, а не мешает вам то, что университет так… мал?

– Никоим образом, – отвечает Келли. – Это наша община, и все мы ее члены. И он вовсе не мал. Это круг избранных. Круг… близких по духу.

Келли вещает про то, как Элайя Юстон основал Юстонскую академию, чтобы обучать в ней своих шестерых сыновей и семерых дочерей (тут один папаша удивленно присвистнул), но печальный рассказ о проклятии рода Юстонов опускает: три дочери умерли от дифтерита, две другие покончили с собой. Келли говорит об университетских традициях, но умалчивает о распространенном здесь поверье: считается, что в кампусе обитают привидения – дочери основателя, охочие до душ девушек-выпускниц.