ей сейчас сон. Поэтому она отправилась к Джули, чтобы бодрствовать у ее кровати. Здание больницы Милосердной Девы чудесным образом не пострадало от землетрясения. Раньше это показалось бы ей добрым предзнаменованием. Ангелы-хранители оберегали их, Господь присматривал за Своими детьми. Просто он был немного занят, как и всегда, впрочем. А потом у Джули случился второй удар, после которого у нее парализовало всю левую часть тела. Теперь она ела в основном через соломинку: слабые челюсти не могли справиться с твердой пищей. Попытки вновь овладеть сколько-нибудь разборчивой речью стоили ей многих недель упорных усилий, и все равно только Линнея понимала все, что она говорит. Доктора почти не надеялись на выздоровление, тем более, что почечная недостаточность поглощала все силы, необходимые для восстановления. Неудивительно, что она захотела умереть.
— Ублюдок, — пробормотала Линнея в ночное небо. Там сияли звезды, ставшие заметными после того, как землетрясение повалило тысячи уличных фонарей. Сестра Фрэнсис как-то сказала ей, что звезды — это глаза Господа нашего, наблюдающие за миром, который был создан Его Всеблагим Отцом. Чушь. Если Бог и смотрел вниз, Его взгляд был таким же холодным и отстраненным, как и эти белые точки, удаленные от Земли на миллионы световых лет. — Ты ж даже не почешешься, а? Ты заставляешь нас родиться, засовываешь сюда, а потом оп-па — и исчезаешь, оставляя нас тут барахтаться. Черт бы побрал все это. Я в тебя больше не верю. И знаешь что? Если бы тогда в городе и правда появился Дьявол, я бы продала ему душу, просто назло тебе. Потому что он, быть может, вылечил бы Джули. Равноценный обмен. Не так, как с тобой. Ты забираешь всю нашу любовь и доверие и ничего не даешь взамен. Так что иди ты в задницу, приятель. С меня хватит.
Она на мгновение остановилась на углу, всматриваясь в небо, словно надеялась, что звезды ответят ей. Но единственным ответом была тишина да еще один порыв ветра, вызвавший слезы у нее на глазах. Температура опускалась все ниже, и тонкий плащ уже не защищал ее от неожиданного холода. Она поплотнее запахнула полы плаща и побрела в неизвестном направлении. Бог умер, Джули умирала, а ей осталось только приглушенное цоканье ботинок по растрескавшемуся тротуару.
Вскоре трещины сменились дырами, а те — провалами с зазубренными краями и торчащими тут и там кусками бетона. Большинство из них она могла перешагнуть, но кое-где приходилось прыгать. Она дошла до границы зоны землетрясения. «Пора сворачивать», — подумалось ей, но ноги упрямо несли ее вперед. Лодыжкой она ударилась о кусок бордюра и вскрикнула, затем нагнулась, чтобы потереть место ушиба, а когда выпрямилась, заметила среди темных магазинных фасадов блеск неоновой вывески. В отличие от рухнувших соседних строений, у этого небольшого дома все еще сохранились четыре стены и крыша. Вишнево-красная надпись гласила «Винный магазин Майка», а под ней ядовитой зеленью горело слово «ОТКРЫТО».
У нее вырвался безрадостный смешок. Единственное уцелевшее здание на всем участке оказалось винным магазином.
— Вспомни о дьяволе, — пробормотала она себе под нос.
* * *
Суриэль чувствовала, что замерзает.
Точнее, чувствовало это тело, в котором она теперь обитала. Не могло не чувствовать, если уж быть совсем точной. Силы ее постепенно иссякали, а запасы истощились из-за того, что ей постоянно приходилось быть на три шага впереди Привязанных. Эти древние демоны сделали Лос-Анджелес своей игровой площадкой, и несчастье подстерегало любого освободившегося падшего, которому вздумалось бы пренебречь их мощью.
Но ни Суриэль, ни та женщина-ребенок, бессознательное тело которой она заняла, не желали склоняться перед Властью.
Она пробралась через обломки, оставшиеся от тротуара, затем обогнула перевернутую машину. Улицы разрушенных районов были завалены мусором, покореженные металлические остовы возвышались среди груд камня и битого кирпича. В ярком лунном свете она увидела тень собственного отражения на выгнутой поверхности того, что некогда было крылом автомобиля. Заостренные черты, дыбом поставленные волосы, куча сережек в ухе и не сочетающаяся с обстановкой широкая усмешка, вызванная мыслью о собственном бесстрашии. Она почти семь недель противостояла Привязанным, а перед этим вынесла целую вечность в Аду. Она придумает, что делать дальше. Всевышний, который запер ее в темнице, владыки Ада, которым вздумалось превратить ее в послушное орудие, даже Денница, который сначала воодушевил, а потом покинул ее, — никто из них пока что не сумел уничтожить ее. Она поклялась, что это не удастся никому. Суриэль, вырвавшаяся из Бездны и впервые за тысячелетия обретшая свободу, чтобы вновь следовать своему священному призванию, не собиралась просто так отбросить эту неожиданную возможность.
Но она чувствовала себя такой слабой. Она прислонилась к машине и сделала несколько глубоких вдохов, словно лишний кислород, попав в легкие тела-носителя, смог бы стать для нее подпиткой, в которой она так нуждалась. Из глубин недавно обретенной человеческой памяти всплыл образ — полоска белого порошка на стеклянной столешнице, пальцы вцепились в соломинку, все тело дрожит от предвкушения. Затем глубокий вдох, мелкие пылинки оседают где-то в носу, и ее накрывает волна удовольствия, такого же острого, как и нетерпение до этого. Суриэль до конца проследила гаснущее воспоминание, затем заставила себя вернуться к делам насущным. Ей нужно было найти верующего. Как можно скорее, до того, как она потратит всю энергию и не сможет больше прятаться от Привязанного. Отчаяние подбиралось к ней все ближе. Сейчас вокруг осталось не слишком много людей — большинство из тех, кто не погиб в землетрясении или последовавших за ним беспорядках, вскоре бежали в более дружелюбные места в поисках приюта. Могла ли она найти здесь хотя бы одну стоящую душу?
Вспышка гнева заставила ее собраться с силами. Страху не было места в мыслях Убийцы, демона Седьмого Дома. Я прогоняю страхи прочь — или навеваю их, как того заслуживает умирающий. Где-то глубоко внутри гнев эхом отразился от того немногого, что осталось от души ее носителя. Рафаэлла Ли, Рейф, как ее звали на протяжении чуть ли не всех прожитых ею семнадцати лет, тоже ненавидела страх. Она злилась из-за того, что прожила такую короткую жизнь, что не способна была найти выход, но больше всего она злилась на саму себя за то, что считала себя слабой и никчемной. Сильный гнев, заключенный в столь слабой душе, и привлек к ней Суриэль.
Но хватит тратить время зря. Суриэль расширила сознание так, чтобы охватить территорию, в пределах которой ее тело смогло бы передвигаться. Любой верующий, удаленный
