– Лёшенька, смотри под ноги…
– Извиняюсь, Сергей Львович…
Оля сложила вместе три разворота, протянула:
– Сергей Львович.
– Axa. – Бронштейн поднёс лист к глазам. – Ух ты, это что ж так глухо встало?
– А что вы хотели?
– Ну, я думал, воздух над заголовком будет.
– Никакого воздуха, всё в норме.
– Хорошо.
Бронштейн вышел.
Шамкович заглянул, постучал согнутым пальцем о косяк:
– Здесь, говорят, вёрстку дают?
– Дают. У тебя что?
– Водорезова там, полтора разворотика.
– Где же это?.. – листала Оля.
– С семнадцатой, кажется…
– Вот. Держи. И побыстрей, Сань, если можно.
– Бу здэ…
Шамкович скрылся.
Оля разложила на столе оставшиеся листы:
– Это Коткову, шахматы… так. А это что? Барановские, что ль? А где Баранов? Ба-ра-нов! Где ты?
– Он обедает, – поднял голову Тумаков.
– Отложим. Так… И что, всё? А где же обложки? Не дали? Когда же они дадут?
Тумаков пил чай, читал вёрстку.
Оля встала, потянулась:
– Оооо, господи… целый день согнувшись.
– А ты разогнись.
Она снова села, выдвинула ящик в тумбе стола:
– Норму вот никак не осилю.
– А ты осиль.
Оля вынула пакетик, на котором лежали остатки нормы, стала отщипывать и есть:
– Целый день клюю её, всё не доклюю…
– А ты доклюй.
Тумаков допил чай, отодвинул стакан.
Ярцев опоздал на десять минут – круглые часы на серебристом столбе показывали седьмой час.
Славка и Сашка ждали его на углу возле будки сапожника.
– Здорово. – Ярцев протянул руку. – Зашился я немного…
– А мы уж думали, опять продинамишь. – Славка вяло пожал её.
– Витька-динамист… – ощерился Сашка, сдавил Витькины пальцы. – Наше вам, ударник-передовик… Что эт ты деловой такой? Торчишь?
– Торчу, бля. Со страшной силой. – Витька достал сигареты, протянул.
Закурили. Витька выпустил дым, сплюнул:
– Ну чего молчите? Мне, што ль, опять бежать?
Славка с Сашкой рассмеялись:
– Деятель, бля!
– Деловой, дымится аж…
– А чего, купили, что ль?
Славка укоризненно покачал головой:
– Да, Виктор Кузьмич. Плохо вы о нас думаете. Недооцениваете.
Он распахнул пальто. Во внутреннем кармане торчала бутылка водки.
– Японский бог… – Витька хихикнул. – Ну, молчу!
– Вот-вот. Помалкивайте, Виктор Кузьмич. И гоните хруст с полтиной.
Витька отсчитал деньги, сунул Славке:
– Где будем?
– Да где угодно. Хоть здесь.
– Давай за домом.
– В скверике?
– Ага.
– Ну, пошли.
Обогнули дом, прошли через детскую площадку.
В скверике двое распивали красное, а один лежал на лавке и спал.
Прошли мимо. Сашка качнул головой:
– Самоупийцы, бля… Лучше уж политуру, чем «Плодово-ягодную».
Сели на лавку.
Славка открыл, Сашка раздал по плавленому сырку.
– Таак… – Славка щелчком сбил со скамейки окурок. – Ну что, давай, Саш.
Сашка отпил, передал Витьке. Витька приложился было, но вдруг отстранился:
– Ой, Оля… У меня же норма. Пей, Слав…
Он передал бутылку Славке, вытащил из кармана норму, разорвал пакет.
– Ты что? – удивлённо смотрел на него Славка, держа перед собой бутылку.
– Ничего…
– И что, вам тоже положено?
– А как же? По сто пятьдесят. Чего, не знал?
– Не-а… – Славка отпил из бутылки. – Фууу… а когда надумал?
– Надумал и надумал. – Витька разломил норму пополам и стал жевать, попеременно откусывая от двух кусков. – Когда нибудь и ты надумаешь.
– Да ну на хуй. – Славка протянул ему бутылку. – Пей.
Витька дожевал норму, запил водкой.
Проглотили по сырку.
Сашка пустил бутылку в кусты.
– Дааа, Витёк, смотри-ка. – Славка глядел на Витьку.
– Фантасмагория, бля. – Сашка рыгнул, встал, подкинул скомканную фольгу от сырка и ловко пнул.
Серебристый комочек описал дугу и пропал в куче опавших листьев.
Кот обнюхал сосиску, поднял голову и мяукнул.
– Ешь, ешь, Синус. – Алексей Кириллович стоял над ним. Кот снова мяукнул, качнул хвостом и отошёл, понюхал давно не мытый паркет.
– Да ты что? – Алексей Кириллович присел на корточки. – Ты что? Совсем обнаглел?! Сосиски не ешь?
Кот потёрся о его ногу, прошёл под ним.
– Обнаглел. Но рыбы нет. Нет рыбы. Не жди.
Кот побрёл на кухню.
Кряхтя, Алексей Кириллович подхватил блюдечко с сосиской, встал, зашаркал следом:
– Да, брат. Распустился. Обнаглел. Нет, хватит разносолов. Что я, то и ты. Отныне так.
На кухне кипел чайник и варилась картошка.
Синус подошёл к холодильнику, оглянулся на хозяина и мяукнул.
– Нет. Ничего, кроме сосисок, нет. Не жди.
Алексей Кириллович поставил блюдечко в угол, выключил чайник. Бросил в заварной три ложки чая, залил кипятком, накрыл грязным, вчетверо сложенным полотенцем.
Кот понюхал сосиску, взобрался на стул и лёг.
Алексей Кириллович потыкал ножом картошку:
– О'кей.
Выключил, неловко слил кипяток и поставил открытую кастрюлю на стол.
Сторонясь пара, положил на тарелку картошек, выловил там же сосиску.
Синус дремал, шевеля бровями.
Алексей Кириллович достал из холодильника масло, отвалил от двухсотграммового куска добрую половину, кинул на картошку.
Сел, взял вилку и стал есть.
Кот приоткрыл глаза, приподнялся и мяукнул.
– Нет уж, брат. Вон в углу тебе. И, между прочим, то же самое. Ну, а картошка пища не твоя… ммм… наши бедные желудки – удки, удки… да…
Синус смотрел на него, выгнув спину.
Алексей Кириллович макал дымящиеся кусочки сосиски в плавящееся масло и отправлял в рот, под редкие седые усы:
– И считали мы минутки-утки-утки… да. Были минутки. Вот мммм. Синус – косинус. Тангенс… ммм… котангенс… Унд всё былое. Я вспомнил вас… ммм… энд все былоэ. Былоэ. Рэмэмбэ юу энд ёо уандэфул айз. Ты знаешь… м… что такое… это… ммм… проварилось дай боже… не знаешь, какие бывают уандэфул айз. У твоей покойной хозяйки уоз лайт грин. Немного похожие на твои… слушай… а что ты так на меня смотришь? Неужели завидуешь? Картошке?! Господи, Синус! Это не так вкусно, как кажется… особенно для котов… ну вот… раз… и всё…
Он проглотил последний кусок, отодвинул тарелку, хлопнул в ладоши, потер:
– Чайку-с, господа! Не угодно ль?
Кот отозвался жалобно.
– Чай тоже не твоя стихия.
Алексей Кириллович встал, снял с чайника полотенце, налил чая в немытую чашку, бросил кусочек сахара:
– Не боле. Зачем же боле? Чего же боле? Мой друг?
Сел, размешал сахар, отхлебнул, поправил усы и, держа чашку перед собой, крохотными шажками двинулся в комнату:
– Вот, и вот, и вот, и вот…
Кот спрыгнул со стула, потрусил за ним.
В комнате Алексей Кириллович поставил чашку на заваленный бумагами стол, сел в кресло, положил перед собой пачку машинописных листов, полистал:
– Мммм это было… ага… это да… ага! Вот. Зададим мультипликативный закон, определяемый таблицей три… так… нейтральный элемент относительно… так… относительно… так… но, милый мой, это же тютелька в тютельку реферат Юрковского. Конечно, ведь если тело упорядочено, то множество реперов может быть разбито на два подмножества, чего он Америку открывает?.. Так. Такая матрица определяет отображение энмерного векторного пространства в другое векторное пространство. Ну и что? Это ведь теорема о невыраженной матрице! Юморист.
Алексей Кириллович выдвинул ящик стола, вынул лежащую на салфетке норму и, не отрываясь от листков, стал отщипывать кусочки, изредка запивая чаем:
– Так… так… ну, а это уж тоже ведь… умножение матрицы на скаляр дистрибутивно относительно сложения скаляров… ну… так… это было… а где он про линейную комбинаторику трепется?.. ага… символ Кронекера, равный нулю, если множество квадратичных матриц образует кольцо относительно суммы и произведения… ну и что? А где же два тензора пространства? Они же эквивалентны.
Крошки нормы падали ему на колени, сыпали на пол. Синус лежал на диване, положив морду между лап.
– А как же класс тензоров определить? Ведь это элементы внешнего ряда, чудак… ну… а зачем билинейную структуру рассматривать? Юморист! Нам важно знать параметры левого тензора, а не кривую полиноминальной функции… а здесь что?.. ага… ну это ясно… ага… тут он… так. Так! Интересно! И что же? Это в пику евклидову пространству! Бог ты мой! Ха-ха, ха-ха! О, держите меня! Полярная форма фундаментальной полиноминальной функции называется скалярным рассеянием! Ха-ха-ха! В огороде бузина, в Киеве дядька!
Чай кончился раньше нормы.
Алексей Кириллович взял оставшийся кусок, отправил в рот, стал жевать, разглядывая листки:
– Ну… м… а где же хвалёные фокусы со смешанными тензорами?.. так… ну… ммм… векторная взаимозаме… ой!
Он замер, запустил пальцы левой руки в рот, достал небольшой предмет, коричневый от нормы. Протерев его о ладонь, Алексей Кириллович понял, что это пуговица.
– Господи… – Он отложил рассыпающиеся листки, поднёс пуговицу к глазам.
– Бог ты мой… пуговица! А как же?.. бог ты мой… это что ж… Синус! Смотри, пуговица!
