Вольная студенческая жизнь в Москве была веселой, суматошной: дружеские вечеринки сменялись ночными бдениями перед зачетами или экзаменами, прогулки по вечерней Москве — вылазками на каток, лыжными походами или школьной практикой. На третьем курсе у Ветки приключился сумасшедший роман с преподавателем (тот был давно и прочно женат, разводиться не собирался, так что история вышла грустная). После неизбежно драматичного разрыва — Ветка страдала молча, как тургеневская героиня, Ирка из солидарности лила слезы — на пороге худяковской квартиры вдруг возник полузабытый дачный «дикарь» Толик. Возмужавший, несколько пообтесавшийся и заработавший немалые по тем временам деньги в стройотряде, он выглядел солидным и надежным. Подставив плечо, он терпеливо выждал момент. Светлана, остро нуждавшаяся в сочувствии, решила: хватит сказок о прекрасных принцах, лучше выбрать надежную земную опору.
Зацепиться в Москве так и не удалось: барьер столичной прописки служил надежным фильтром, нет прописки — нет работы. Ветка, впрочем, не слишком расстраивалась, да и родители настойчиво призывали вернуться, так что она не колеблясь подписала распределение в родную Рязань. Увидев с подножки московского поезда «дачного» Толика, нарисовавшегося на перроне, она почувствовала себя почти счастливой. А тот, принимая увесистые чемоданы, присвистнул:
— Однако прибарахлилась ты в Москве, Ветка!
Светлана только рассмеялась:
— Книги — вот и все богатство!
— Да кому нужны твои книги сейчас?! Лучше бы мыло и кофе привезла!
— Мыло?!
— Здесь это страшный дефицит. Ну ты меня насмешила, дорогая! Надо же, книги приволокла!
Начало девяностых обрушилось на страну политическим хаосом. И без того не баловавшие разнообразием товаров полки в магазинах совсем опустели. Если уж в Москве, где всего всегда было достаточно, теперь выстроились длиннющие очереди за хлебом и колбасой, то что говорить про глубинку. Зарплата, даже в стабильные советские времена не слишком великая, превратилась в пособие, позволявшее разве что не умереть с голоду. Пришлось затянуть пояса потуже.
Толик, забросивший свой Политех, ударился в «бизнес»: купил два продуктовых ларька. По вечерам, прихлебывая прямо из бутылки вонючее пиво, он наставлял Ветку, корпевшую над проверкой очередных домашних заданий:
— Бросай свою дурацкую школу. Иди работать ко мне в ларек. Не обижу. На жизнь хватит.
Света досадливо морщилась. Прямо на глазах скромный, неглупый, застенчивый Толик превращался в хамоватого, самоуверенного мужика. Иногда ей хотелось все бросить и уехать в Москву.
Уезжала. Потом возвращалась из этого когда-то милого города своей студенческой юности с ощущением потерянности и ненужности. У Иры в семье было неладно. Отца, руководителя большого производства, выпихнули на мизерную пенсию. Не выдержав удара судьбы, он скончался от инфаркта. Ирка по окончании института не смогла найти работу по специальности: органическая химия явно не пользовалась спросом в новые времена. Кое-как она устроилась в кооперативный магазин продавщицей — надо было помогать матери.
Беспечное детство, бесшабашная юность уплыли далеко-далеко. За широко распахнутой дверью во взрослую жизнь в разрушенной, нищей стране маячили пустота, безнадежность, унизительная бедность.
Словно поплыв по течению, Ветка решила не противиться судьбе. «Замуж берут — уже хорошо в такие времена», — наставляла мать. «Ну где ты найдешь лучше? Все они на одну колодку, а этот тебя любит. Будешь за ним как за каменной стеной», — твердила она, стоило Ветке заикнуться о недостатках жениха. Дочь безрадостно соглашалась, вспомнив свое московское увлечение «идеальным» мужчиной.
Свадьбу устроили скромную. Да и кого сейчас удивишь белым платьем и пупсами на машине. Зато стол был богатый!
Мужчины напились вусмерть. Знакомые девчонки завидовали: «Повезло! Замуж вышла! За бизнесмена! Счастливая!»
А Ветка, укладывая на диван пьяного законного супруга, думала, с ужасом закрывая глаза: «Что я наделала!»
С этих невеселых мыслей и глухого предчувствия беды и началась ее семейная жизнь.
Толик перебрался к ним в хрущевскую двухкомнатную квартиру-«распашонку». Родители, уступив маленькую изолированную комнату молодым, обосновались в большой — проходной. Начались ежедневные перепалки: приходилось отстаивать право смотреть телевизор в то время, когда «старики» укладывались спать, ванная и кухня превратились в очаг словесного «мирового пожара».
Вета делала вид, что это ее не касается. Она старалась не вмешиваться в мелкие бытовые ссоры, где никто не хотел уступать.
— Дома у себя командуй! — злилась мать.
— Холодильник пустой! Где мои котлеты? — вопил пришедший с работы отец, обнаруживший, что нехитрые съестные припасы куда-то испарились.
— Ну сколько можно слоняться по квартире? — в полночь стонали измученные родители.
— Сколько хочу — столько и хожу! — куражился подвыпивший Толик.
— Да замолчите вы когда-нибудь все? — не выдержав, кричала Светлана из маленькой комнаты.
Семейная жизнь довольно скоро превратилась в перманентный ад.
Через три месяца перебрались к матери Толика, в небольшой частный дом на окраине Рязани. Там оказалось еще хуже.
Тяжелый быт без удобств (туалет на улице, холодная вода, баня — раз в неделю) доконал хрупкую Ветку. Она не вылезала из простуд, изнемогала от бесконечной домашней работы, а главное, ее непрерывно доставала свекровь. Она была постоянно чем-то недовольна: «Барыня нашлась! Ишь, белоручка, печь растопить не умеет!»
Толик ничего не замечал: он сутками где-то пропадал, приходил пьяный, грубил и ворчливой матери, и молодой жене, пытавшейся тихонько пожаловаться. «Смотри у меня, дождешься, зануда проклятая!» — бросал он Ветке. Мать он просто одергивал: «Не лезь, старая, не в свои дела!»
Кое-как продержались до весны, потом сняли комнату в коммуналке, поближе к центру. Радостная Ветка пыталась навести уют в новом жилище, сшила новые занавески, расставила цветы в горшках. Но без посторонних Толик окончательно распоясался. Как-то неделю о нем не было ни слуху ни духу. Вернулся измызганный, осунувшийся, в драном свитере. Даже не сняв ботинок, повалился на кровать и отсыпался двое суток. После нескольких робких попыток наладить отношения Ветка поняла, что так больше не может продолжаться. Высказав Толику все, что накопилось в душе за полгода семейной жизни, впервые отведала удар мужского кулака. Пришлось отпрашиваться на работе — предстать перед учениками с багровым синяком на скуле она не могла.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
