– Избиение негра, ваша честь, – пробасил О'Хара.
Пострадавший налицо. Причины неизвестны. Обвиняемый – Пэт Донован, колбасник. Вот этот самый…
Судья снова стукнул молотком и сказал торжественно:
– Итак, мистер Пэт Донован, колбасник, расскажите суду все по порядку.
Ирландец рванулся к столу.
– Я хотел бы знать, ваша честь, – заорал он, брызгая слюной. – Я хотел бы знать, в Америке мы живем или нет?
– Не отвлекайтесь, мистер Донован, прошу вас.
– Не буду. Приходит ко мне в лавку этот чертов негр, – а лавка, заметьте, не для негров! – и нахально просит отрезать ему фунт колбасы. Деньгами звенит – украл, наверное, черная образина. В лавке – никого, я и отрезал…
– Ошибка, мистер Донован.
– Я же сказал, в лавке никого не было, судья. А он, собачья морда, понюхал колбасу – понюхал, что твоя леди! – и говорит: «Нет, не нужно мне такой колбасы, верните мне мои деньги». Я, ваша честь, прямо онемел! Ах так! – говорю… – А в какой мы стране живем, это ты знаешь?.. Деньги тебе обратно? А вот… а вот… Ирландец замахал руками.
– Благодарю вас, мистер Донован, достаточно, – ласково сказал судья.
– Нет, ваша честь, это еще не все! А почему полисмен О'Хара вцепился в меня, а не в негра? Я жаловаться буду, ваша честь!..
– Так было дело, парень? – обернулся судья к негру. Тот, всхлипывая, кивнул.
– Так. Свидетели подтверждают?
– Да, ваша честь… Все правильно, ваша честь… Такой уж наглый негр, ваша честь…
– Откуда ты приехал, парень? – спросил судья. – Ты, конечно, не здешний?
– Я с Севера, ваша честь. Вчера приехал по реке, – тихо ответил негр.
– Достаточно!
Судья встал и молоточек его ударил по столу в третий раз. Лицо судьи теперь не казалось добродушным.
– Именем штата Луизиана! Суд четвертого участка города Нового Орлеана рассмотрел дело на основе законодательства нашего штата. Пишите, Питерс…
Клерк за конторкой прилежно заскрипел пером.
– Суд решил: Патрика Донована, колбасника, за избиение негра, шум и драку в общественном месте оштрафовать на тридцать долларов в пользу потерпевшего. При отказе от уплаты заменить штраф арестом с выполнением работ по благоустройству города сроком на шестьдесят дней.
Судья сел. Ирландец краснел и бледнел со скоростью хамелеона. Свидетели ошарашенно переглядывались.
– Это грабеж!!! – взорвался колбасник, но молоточек судьи снова поднялся над столом.
– Осторожнее, Донован! – ласково сказал судья. – Еще слово – и получите пятьдесят за оскорбление суда. Питерс, записали? О'Хара, решение вошло в силу, прошу вас…
О'Хара шагнул к колбаснику и осведомился любезно:
– Угодно вам уплатить штраф, мистер Донован? Трясясь от ярости, ирландец достал засаленный кошель.
– Берите, подавитесь моими деньгами…
Он выложил на стол три золотые монеты и выскочил на улицу как ошпаренный.
– Черт вас подери, судья Морфи! – заорал он оттуда. – Есть в этой стране и другие суды, кроме вашей паршивой камеры! Суд Линча придуман не для одних чернокожих! Он годится и для тех, кто за них чересчур заступается! И пусть я съем свои уши…
В дверях показался синий мундир, и вопли ирландца, удаляясь, затихли в уличной пыли.
Судья Морфи снял парик и засмеялся. Свидетелей уже не было. Избитый негр сидел, прижавшись, в углу.
– Возьми деньги, парень, и ступай домой, – сказал судья. – Да постарайся не попадаться на глаза мистеру Доновану, а то в другой раз О'Хара может и опоздать… Иди домой и помни, что ты на Юге. Южнее не бывает… Здесь Миссисипи впадает в Мексиканский залив, понятно? Не забывай этого никогда.
– О масса Морфи! – забормотал негр. – Вы как господь Саваоф, верно говорю, как господь Саваоф! – Он схватил деньги, чмокнул не успевшую отдернуться руку судьи и выбежал на улицу.
Судья потянулся сладко, так, что хрустнули все суставы и заскрипел дощатый пол.
– Пожалуй, хватит на сегодня, Питерс, – сказал он клерку. – Седьмой час, пора по домам. Запирайте камеру, Мэлони, – обратился он ко второму полисмену и спрятал томик Светония в карман. – До завтра, друзья.
Судья через заднюю дверь вышел во двор и взобрался на небольшую рыжую лошадку.
– Будьте здоровы, ваша честь! – хором сказали Питерс и полисмены. Судья поправился в седле и выехал на извилистую улицу. Он был доволен собой. Ха, как взбесился этот тщедушный скандалист! Подлый трус, он бьет лишь того, кто не может дать сдачи. Как много мусора в стране, и с каждым годом его становится все больше. Вот и еще одна жалоба на него будет подана в верховный суд, это ясно. Но, слава богу, там не все таковы, как почтеннейший мистер Донован. Прогресс смягчает нравы, утверждали энциклопедисты. Почему же он смягчает их так чертовски медленно?..
Лошадка весело бежала домой по широкой дороге, усаженной по обочинам буками и кленами. Город остался позади. Лошадка сама свернула с дороги на узенькую, тропинку. Густые кусты орешника били всадника по коленям. Стало прохладно. Сойка кричала жалобно и упрямо. Пахло лесной прелью, жирным запахом чащи.
«Что будет дальше? – невесело думал судья. – В Европе идут бои. Император Николай расстрелял венгерскую революцию, австрийцы расстреливают итальянцев, борющихся за свободу… В Париже – баррикады, на этот раз последышам Бурбонов не удастся уцепиться за престол… Все это понятно и закономерно, но почему пахнет порохом в мирной Америке, где нет ни феодалов, ни королей? Почему так накалены страсти, так обострились ненависть и национальная рознь? Почему Аллисон и его друзья при каждом удобном случае кричат «Долой французов!»?
Луизиана принадлежала Франции много лет, потом стала принадлежать Соединенным Штатам…»[1] Вполне естественно, что французов здесь много. Он и сам женат на француженке, и дети его – наполовину французы… Почему потомки французов хуже, чем потомки англичан? Почему креолы хуже пришедших с Севера англосаксов?
Они считают, что купили Луизиану, но разве страну можно купить?!
Судья погнал лошадку рысью.
Вскоре показался двухэтажный домик, тонувший в сплошной, как озеро, бесконечной зелени. Седой негр принял лошадь.
Разминая затекшие ноги, судья поднялся на террасу.
Смуглый черноглазый мальчик лет одиннадцати стремительно выбежал ему навстречу.
II
– Салли!.. Салли! – голос Пола вздрагивал. – Почему ты не разбудила меня? Папа обещал показать мне, как ловят щеглят на заре, а я проспал. Почему ты так крепко спишь, Салли?
Светало. Щебетали первые птицы. Комнатка Пола во втором этаже домика разделилась ровно пополам. Встающее солнце залило розовым потоком половину с окном, серая мгла густо лежала во второй половине. Эдуард, старший брат Пола, остался в городе, кровать его пустовала. Толстая негритянка Салли, кормилица и нянька Пола, лежала неподвижно, ровно посапывая во сне.
Пахло смолой. На голых бревенчатых стенах висели раскрашенные братьями картинки, коврики с вышитыми стихами, маленькое банджо с перламутровой инкрустацией.
Пол вздохнул. Сегодня воскресенье – и не нужно учить уроков. Это хорошо. Но зато придется ехать в церковь, а это очень скучно… Непонятно, зачем взрослые ездят в церковь, а потом говорят, что отец Амброз – пустяковый парень и недостоин сана. Интересно, что такое сан? Наверное, это круглая лысинка, что выбрита у отца Амброза на макушке… Недостоин ее, подумаешь какая беда… Плохо, когда взрослые не держат слова. Вот папа обещать обещал, а сам спит. И противная Салли тоже спит, хоть застрели ее во сне. Жаль, что в церковь приходится ездить в коляске, а не на пони. Панчо, наверное, застоялся. Потом, после церкви, я попрошу Джимми оседлать Панчо. Как славно идет он галопом… Почти не трясет, мягко-мягко, и весело, и ветер, и хочется петь… Раз-два… Раз-два… Вперед, Панчо, ходу! Раз-два!
И Пол заснул.
Проснулся он, когда солнце стояло высоко. Птицы в саду кричали многоголосо, Салли довольно сильно трясла его за плечо.
– Вставайте, мастер Пол! Вставайте же! Боже мой, как крепко спит этот мальчик… Вставайте, мастер Пол, мама уже в столовой!
Пол с трудом разлепил глаза, вылез из-под одеяла и умылся.
Салли вынула из шкафа бархатную курточку, длинные светлые штаны, лакированные башмаки. Пол сморщился, но Салли заявила неумолимо: «Сегодня воскресенье, сэр!» – и пришлось покориться. Пол причесал у зеркала черные прямые, как у индейца, волосы и направился к дверям.
– А молитва, мастер Пол? – с ужасом спросила Салли.
Пол послушно прочел молитву и по скрипучей лестнице спустился в столовую. Родители пили кофе. Худое большеглазое лицо Тельсид Морфи было по-праздничному торжественно, лиловое платье шуршало и пахло воскресеньем. Бледные руки ее запорхали над столом, наливая Полу кофе, намазывая маслом хлеб. Пол поцеловал мать и за руку поздоровался с отцом. Судья, свежевыбритый и припудренный, прихлебывал кофе, не отрывая глаз от «Луизианского курьера». Пол взобрался на высокий стул. Он был мал ростом и охотно сидел на стуле, сохранившемся от раннего детства.
