Читаем без скачивания День не задался - Комбат Найтов

— Оставляй молодых в Тихвине. Тринадцать для вас счастливое число! С завтрашнего дня полком командует Охтень. Прилетишь – свяжешься с ним. Задача твоей эскадрильи: охрана наших судов и кораблей на Ладоге. Немцы открыли охоту за ними. Молодёжь в этих боях лучше не использовать. Подберу вам кого-нибудь. Давай шустрее, Титов. У меня от бригады крохи остались!

Надо было видеть обиженные лица трех сержантов. Мы перелетели в Борисову Гриву. Полёт прошёл нормально. А вот потом началось! Осень, низкая облачность, у гражданских судов радиосвязи нет. Сюда бы Пе-3, у которых штурман есть, а тут ты один, у тебя только карта. Немцы использовали "Ме-110" и "Ю-87", а мы мотались парами, прикрывая фарватер. Свободная охота у них и свободная охота у нас. И всё в 200-ах метрах у воды. Радиосвязь немного выручала, но с ориентированием всё равно были большие проблемы. Провёл шесть боёв, сбитых нет. Уходят в облака, и ищи ветра в поле. В начале ноября не вернулся из боевого вылета Литвиненко, зацепил на вираже воду. На Ладоге начался ледостав и нас, наконец, перевели на отдых, на Комендантский аэродром. 8-го ноября наши сдали Тихвин. 10 ноября был большой налёт на Ленинград. Нас подняли по тревоге, но наша эскадрилья была в резерве авиации флота. Поняли нас через сорок минут, прикрыть отходящих по топливу. После взлёта сразу заметил "свалку" в районе Ленморканала. Повел туда эскадрилью. Успели вовремя! К немцам подходило подкрепление из восьми 109-х. Мы были выше и ударили с разворота от солнца. Я заметил разрисованный самолёт и вцепился в него. Ведомого сбил с ходу, а вот немец, с горным пиком на фюзеляже, оказался крепким орешком. В бой на виражах он не втянулся, потянул на вертикаль. А у меня там была связывающая четверка. Когда немец достаточно уверенно оторвался от меня и потерял скорость, его атаковал Володин, он увернулся и вошёл в пике, но за ним потянулась белесоватая полоса. "Мессер" оторвался и от Володина, но на этой высоте его, на выравнивании, атаковал я, и он вынужден был уйти на вираж. Моя пушка проделала в его левом крыле довольно большую дыру, но он автоматом потянул в правый вираж, я его подрезал и зашёл в хвост. Две коротких из БС, вношу поправку, залп из всего бортового. Есть! У машины отлетает хвост. Перевожу машину в набор, осматриваюсь и замечаю ещё пару, которая решила выйти из боя. Немцы выполняют ножницы, сбивая прицеливание. Нас двенадцать, их пятеро. Успеваю атаковать ведущего, но рядом проходят трассы ведомого, кручу влево. По ведущему я попал. Немец-ведомый не ожидал левого виража и рыскнул вправо, затем начал исправлять ошибку и попал под прицел Елисеева, моего ведомого. Теперь уже немец вынужден уходить от трассы.

— Ваня! Возьми его! — я завершил вираж и снова атаковал ведущего. Он, видимо, ранен, потому что отклоняется вяло. Атакую снизу вверх. БСки распарывают ему брюхо, появился огонь. Иван бьёт по ведомому слишком длинными очередями. Делаю ему замечание, но победителей не судят! "Мессер" взрывается! Три немца всё-таки ушли! На пикировании нам их не догнать. Собираю группу, и начинаем "качать маятник". Время патрулирования подходит к концу. От Кронштадта появляется наша смена. Обменялись позывными, идем домой! Веду все 12 машин домой. Давно ли из таких вылетов возвращались единицы! Сели в Кронштадте.

После приземления нас вызвали в Ленинград, в штаб флота. Катер шёл до порта к 10 причалу Ленпорта. По дороге зашли в Рамбов. Там в кают-кампанию зашёл высокий, весь закутанный в камуфляж военный, с замотанной в чехол длинной винтовкой. Засунул винтовку между ног, и, откинувшись в кресле салона, склонил голову на грудь. Левая рука держала винтовку. Я обратил внимание на пальцы. Они были длинные, как у пианиста, и тонкие, как у девушки. Мы не ели с утра и получили всё сухим пайком. Разложили всё на столике в кают-компании. Каждый достал, что имел. Я подошёл к военному в камуфляжном костюме и попытался тронуть его за плечо. Рука ещё не коснулась его, когда я услышал глухой простуженный голос:

— Матросик, отвянь! В глаз дам!

— Иди поешь, пехота!

— Не хочу, дай поспать! — он повернул голову, и на меня уставились два пронзительно голубых, с огромными ресницами, чуть влажных, глаза, в которых плескалось море, безмерная усталость и полное равнодушие. Я понял, что с нами в салоне сидит девушка-снайпер.

— Я понимаю, что вы устали, но кусок в глотку не полезет, если рядом кто-то голодный.

— Через полтора часа ты будешь иметь совсем другое мнение, лейтенант. Я еду хоронить своих родителей. Они умерли от голода, — резко прозвучал голос неизвестной девушки. — А я ничем не могла им помочь.

Я впервые услышал о том, что в городе люди уже умирают от голода. Глядя на её грязные локти и колени, я понимал, что она только что с позиции на Ораниенбаумском пятачке. У войны оказалось и женское лицо. Я ещё раз пригласил её к столу.

— Мы взлетели четыре часа назад, и приглашаем тебя к нашему столу. Бой над Новым Петергофом видела?

— Видела! Сколько наших погибло?

— Все вернулись на базу.

Её глаза вспыхнули и широко раскрылись. — Не ври! Такого быть не может! Каждый день видим: улетают трое, возвращается один.

— Взлетело двенадцать, и ты видишь здесь двенадцать. Пять сбитых немцев. Мужики! Нам не верят! Бой видели, но считают, что нас немцы пощипали!

— Мы – 13-й авиаполк! Немцам просто не повезло с нами столкнуться, матрос. Иди к столу!

Девушка встала, перехватила свою винтовку.

— Главстаршина Бахметьева, 6-я бригада морской пехоты, командир группы снайперов КБФ.

Ребята притихли и удивлённо посмотрели на бойца. Она была чуть ли не на голову выше меня. Кроме снайперской винтовки в чехле, у неё не было никаких вещей. Лицо грязное, и только в районе правого глаза грязь была вытерта чем-то. Глаза вспыхнули и потухли. Ребята уступили ей место у стола.

— Присаживайтесь, угощайтесь.

Михаил достал ещё маленькую кружку, продул её, поставил на стол и плеснул "наркомовской" водки.

— За пять сбитых получили!

Девушка взяла кружку, посмотрела на всех:

— Бейте их, ребята. Бейте! — хлебнула налитое и вдруг, заплакала.

— Она едет хоронить родителей.

— Капитан 1 ранга Бахметьев, писатель, вам не родственник?

Девушка мотнула головой, но сказать ничего не смогла. Ещё пуще заплакала.

— Это мой отец. Был, — послышалось сквозь слёзы.

Её звали Людмила, доброволец, на фронте с июля месяца. 50 убитых немцев. Мы, по сравнению с ней, щенки. Она – воин. Не отпустили её одну. Заехали на площадь Декабристов, выслушали всё от начальства, попросили у них машину и поехали на плошадь Репина на квартиру Людмилы. Она опоздала на сутки. Её родителей уже похоронили на Серафимовском кладбище. Проехали туда и постояли немного у свежей братской могилы. Вернулись обратно почти в пять часов. Быстро темнело, мы шли на катере в Кронштадт. В районе Нового Петергофа нас попытались обстрелять немцы. Людмила выскочила на борт катера и разрядила обойму в сторону берега.

— Карать их надо, Павел, карать! — Я понял, что завтра её уже не будет. Забрал у неё увольнительную, пообещал морякам с катера буханку хлеба и тушёнку, чтоб подождали, добежал до комендатуры, продлил увольнительную Людмилы. Мы увезли её к себе в полк. В 6.30 услышал, что она встала в землянке. Встряхнула коптилку из 20-мм гильзы, осмотрелась. После этого присела на край моей койки и долго смотрела на меня. Я открыл глаза и посмотрел на неё.

— Спи! Ещё рано!

— У нас скоро подъём.

— Я не умру. Буду писать, какая у тебя полевая почта? У меня нет родителей, но есть ты. Я пойду?

— Подожди, я тебя провожу. У тебя нет пропуска по Кронштадту.

Мы зашли в столовую, я отдал лишний талон, и мы, молча, позавтракали. Пили какао с молоком и заедали булочкой с маслом. Булочка в рот не лезла.

— Ешь, Паша, ты должен их бить. Так как вчера, и ещё лучше! — Она достала карандаш и написала свою полевую почту. Оторвала, и по памяти записала мою почту.

— Как твоя фамилия, Павел?

— Титов Павел Петрович.

— Пошли, скоро катер на Рамбов, опоздаем.

Мы долго целовались у причала, пока катер не дал три продолжительных. Людмила перепрыгнула с причала через леера, как заправский морской пехотинец. Она и была им. Её подхватили вместе с винтовкой и отдали ей честь. Снайперов на пятачке все знали в лицо. Господи, какая же она красивая!

Нас оставили прикрывать Кронштадт. Четыре вылета на барражирование каждый день. Жжем топливо, почти без цели, демонстрируя, что мы на страже. Через месяц объявили об освобождении Тихвина. Приехала Людмила. У неё увольнительная на два дня. Я вписал её фамилию и полевую почту в свою лётную книжку месяц назад. Она раскрутила гильзу, которая висит у неё на груди: там моя фамилия и моя полевая почта.

— Я хочу стать твоей женой, — это было первое, что я услышал у причала на Морзаводе. Мы пошли в город, и нашли ЗАГС недалеко от Центральной площади. По дороге Люда рассказывала, что с ней что-то произошло, что тот день не выходит из памяти. — Самое противное: я стала бояться смерти. Раньше я выходила на позицию, и мне было всё равно: вернусь – не вернусь. Сейчас я долго и упорно маскируюсь, бью один раз, и срочно меняю позицию. Боюсь умереть и потерять тебя. И попробуй только умереть сам! Я тебе этого не прощу!