ни было, на великий пост 1876 г., когда на все спектакли налагался запрет, он оставил свою «летучую» труппу и прибыл в Москву. Чайковский в письме к брату Анатолию от 17 марта 1876 г. с раздражением писал: «Я знаю целую массу людей, которые рассчитывают на то, что я буду в то время не занят в Консерватории, и хотят меня немножко эксплуатировать, в том числе, напр<имер>, Лишин, который объявил мне, что на Страстной неделе он нарочно приедет в Москву, чтобы поближе со мной познакомиться, а также познакомить меня со своими творениями»[35]. Спустя полтора месяца, 29 апреля 1876 г., он с еще большим негодованием сообщал брату Модесту: «Здесь в Москве проживает теперь временно известный тебе Лишин. Недавно он играл мне свою оперу «Граф Нулин». Боже! Какая это мерзость. И если б ты знал, как вообще этот господин мне противен с своею дилетантскою самоуверенностью, дешевым остроумием и бесцеремонностью обращения»[36]. Раздражение Чайковского понять несложно: здесь и крайне критичное его отношение ко всякого рода непрофессионализму (а Лишина он считал бездарным выскочкой), и неинтересный для Чайковского жанр комической оперы, и обида: хорошо сознавая несопоставимость своего и лишинского творческого потенциала, он не мог не досадовать, как легко пришла к 20-летнему юнцу столичная и провинциальная известность. Даже спустя 10 лет после этой встречи, отвечая на вопросы директора московских Императорских театров В.П. Погожева относительно своей биографии, он напишет: «Не принадлежа ни к какой музыкальной партии и не имея близких друзей среди рецензентов и редакторов, я ездил втихомолочку и, в то время как петербургские газеты с шумом трубили о каждом романсе г. Лишина, спетом в Стерлитамаке или Богодухове, обо мне писали очень мало»[37]. И сам Погожев свидетельствовал: «Презрительно и с раздражением относился он также к композиторам Галлеру и, в особенности, к Лишину. Последний был положительно bete noire Чайковского»[38]. Что же касается общего правоведческого прошлого, то, как известно, Чайковский ценил его столь мало, что, сочинив в 1885 г. «Правоведческую песню» и «Правоведческий марш» по случаю 50-летия Училища, отказался лично принять участие в торжествах, прокомментировав это весьма показательно: «Как я рад, что не поехал на юбилей! Уж одно то, что Лишин там блистал и выдавался, было бы мне равносильно пощечине!»[39].
Портрет Г. А. Лишина рубежа 1870-х-80-х гг. (Из фондов РИИИ)
В свете сказанного весьма удивительным представляется тот факт, что именно Лишину Чайковский позволил вторгнуться в собственное творчество. В 1878 г., когда Б. Б. Корсов обратился к нему с просьбой о вставной арии Вязьминского в «Опричнике», Чайковский, ссылаясь на занятость и душевные переживания, отвечал: «Вот что я могу Вам предложить для того, чтобы все уладить. Пусть Лишин сочинит музыку для этой арии. Я уверен, что он, так хорошо зная Вас (об их дружбе упоминалось выше. - Л.З.), сумеет сделать именно то, что Вам нужно. Я даю Вам разрешение напечатать на афишах, что автором вставной арии является Лишин, если таково будет его желание». Еще более неожиданно продолжение письма: «Если Лишин захочет сделать мне удовольствие и зайти ко мне, я буду очень рад»[40]. Известно, что Лишин действительно сочинил музыку и текст буйной «Застольной», в которой Вязьминский восхваляет жизнь опричников. В «Новом времени» сообщали: «При возобновлении оперы нашего высокодаровитого композитора П. И. Чайковского «Опричник» <...> услышим в первый раз вновь сочиненную им для 2-го акта сцену <...> Текст этой сцены написан г. Лишиным»[41]. Долгое время названная ария считалась утерянной; лишь в 1986 г. она была найдена и опубликована[42]. В 1881 г. Чайковский вновь, хотя и с прежней смесью холодности и презрения, решил воспользоваться талантами Лишина. Намереваясь писать оперу по повести «Ванька-ключник» Д. В. Аверкиева, он в письме к издателю П. И. Юргенсону рассуждал: «Чувствую, что сам не смогу смастерить либретто как следует; мне необходима помощь. И вот пришла мне мысль попросить Аверкиева самого написать мне либретто <...> Если Аверкиев откажет, то не попросишь ли Плещеева? В крайнем случае поручи это Лишину. И даже вот что: не рассудишь ли прямо к Лишину обратиться? Он это сделает скоро»[43]. Черту во взаимоотношениях двух музыкантов подвела ранняя смерть Лишина, в связи с которой Чайковский писал В.Э. Направнику: «Читал ли ты, что бедный Лишин умер? По моему мнению, он был совершенно бездарен, и музыкальная его деятельность была мне очень несимпатична, но, Боже мой, до чего мне бывает жаль, когда умирает молодой человек? Кто знает, поживи еще немножко, и бедный Лишин изменился бы к лучшему»[44]. А спустя 5 лет после этого письма в нескольких шагах от могилы Лишина появилась и могила Чайковского.
Литературное творчество
Переводы
Что слишком глупо для того, чтобы быть сказанным, то поется.
Вольтер
Работая в Отделе иностранной цензуры и стремясь сблизить служебные интересы с личными, Лишин нашел себя в переводах оперных либретто. Надо сказать, в XIX в. в этой области музыкального искусства царил полнейший хаос. Случалось, что переводы выполнялись лицами, в равной степени несведущими ни в особенностях иностранного языка, ни в эквиритмике. Но даже профессиональные переводчики не особенно заботились о здравом смысле и грамотности, полагая, видимо, что музыка сгладит все шероховатости. В результате рождались тексты, будто бы специально предназначенные для подтверждения вынесенных в эпиграф строк. Известный оперный певец и переводчик С. Ю. Левик с возмущением цитировал нелепости, заполнявшие страницы переводных либретто. Так, мастер литературной русской речи А. А. Григорьев не постеснялся ввести в «Лючию ди Ламмермур» странные строки:
Ну, да я уж не сержуся,
Вы, любезные, не бойтесь,
И, прошу вас, успокойтесь
Знайте, кто мы, знайте, что мы,
Что мы хочем, что мы можем,
а известный поэт Н. А. Калашников (сотрудничавший даже с А. Н. Серовым) вложил в уста Джильды безграмотное «Внемля имени его, трепет всю меня объял»[45]. Переводы Лишина - очень неровные по качеству (как и все в его деятельности) - были первым шагом на пути к созданию русских параллелей, достойных западных оригиналов.
Определить их точное количество не представляется возможным: не указывать в издании имя переводчика было тогда скорее нормой, чем исключением. В письме к П. И. Юргенсону Лишин перечисляет всего 13 выполненных им работ[46]; в статье,
