Вдруг Павел Александрович очнулся и вздрогнул – и уставил изумленные глаза на торжествующего Залетаева, который как будто на минутку только, и то по собственной надобности, очутился возле самого Павла Александровича. Пробуждение этой особы воспоследовало по причине повторения громового восклицания жандарма:
– Карету господина Залетаева!
Залетаев, с своей стороны, с язвительною почтительностью поклонился Павлу Александровичу и Настасье Павловне, а господину Громотрясову только посмотрел в глаза и не поклонился…
– А, и вы здесь, Залетаев! – заметил Павел Александрович в ответ на его язвительный поклон, очевидно стараясь скрыть от него свое душевное смущение по поводу «кареты господина Залетаева».
Настасья Павловна тоже с непростительною хитростью, не выказывая своих несомненно жестоких страданий по этому великому поводу, отвечала на его нижайший поклон:
– А, здравствуйте, Залетаев!
В эту минуту загремел в третий раз голос жандарма:
– Карета господина Залетаева!
Челонечек на пружинах засуетился у подъезда. Залетаев снова поклонился Павлу Александровичу и Настасье Павловне, снова бросил язвительный взгляд на господина Громотрясова – и величественно стал спускаться с лестницы. Между тем человечек очищал ему дорогу: расталкивал лакеев – и всепокорнейше просил «господ» посторониться – дать пройти господину Залетаеву. Залетаев прошел благополучно и торжественно между двумя рядами расступившегося для него «общества».
Карета стояла у самого подъезда, так что все, и общество, и публика, и Павел Александрович с фамилиею могли видеть с лестницы, какая это карета и каков должен быть ее владелец. Человечек на пружинах кинулся перед ним, отворил дверцы – и, усадив его в карету, закричал кучеру: «пошел». Карета загремела, покатилась и исчезла с изумленных глаз пораженного общества. Залетаев, очутившись на мягких подушках, заплакал, зарыдал от полноты счастия, а человечек, между тем, долго-долго бежал за его каретою, пока не потерял ее вовсе из вида… Проехав минут пять по Невскому, он дернул шнурок, и карета остановилась.
– Ты куда едешь, кучер? – спросил Залетаев.
– Домой-с, а то куда же еще?
– То-то, что вовсе не домой, – возразил Залетаев. – Ты меня вези по Невскому к Полицейскому мосту, а потом уж и доложи!
– У Полицейского моста?
– Я тебе говорю, братец, что не у Полицейского, а не доезжая Полицейского, у трактира: тут тебе налево будет трактир, так ты и остановись у самого подъезда. Слышь?
– Конечно!
– Ну, так ступай же себе с богом, да не спеши как на пожар, а когда приедешь – доложи.
Карета снова двинулась мелкою рысью и через несколько минут остановилась.
– Что там? – спросил Залетаев.
– Приехали-с.
– Куда ж мы это приехали?
– Куда приказали-с – известно: к трактиру у Полицейского моста.
– Да ведь я тебе, братец, сказывал, что не у Полицейского моста, а не доезжая Полицейского! Вот ты какой человек, братец, нерасторопный!
– Да оно так и выходит, что не доезжая Полицейского моста – так оно, сударь, и есть!
– Почему ж ты не доложил обстоятельно, как следует?
Кучер, ничего не отвечая, слез с козел, отворил дверцы и стоял в ожидании высадки своего пассажира.
– Ну, ты меня, братец, не торопи, – говорил Залетаев, медленно вылезая из кареты: – ты делай, что тебе велят… Послушай!
– Что-с?
– Сколько тебе лет?
– Да лет уж будет тридцать.
– А из которой губернии?
– Костромской!
– И не женат?
– Ну, нет: жена есть и дети есть, в деревне остались, а я здесь по прачпорту.
– Ты по паспорту? А так это там… что бишь я – да, насчет Саратовской губернии: земли, говорят, много?
– Говорят, что так!
– Ну, и тово… так ты здесь себе благополучно и счастливо?
– Намедни отсрочку выхлопотал староста: руб с гривной стоит!
– А, да – стоит, стоит! Хорошо, братец, хорошо. Веди себя исправно, так барин тебе дурного слова не скажет!
Тут Залетаев умолк, оглянулся кругом, попробовал пересчитать фонари, мелькавшие перед ним, и, не кончив счета, стал приводить себе на память стихи какие-то, очень хорошие стихи, но не мог припомнить ни одного слова. Потом, взглянув на карету, почувствовал аппетит и бегом побежал на лестницу трактира.
– Вишь, какой барин чудной! – проворчал про себя кучер. – О Саратовской губернии с тобой толкует и насчет всего – а нет, чтобы догадаться да на чай дать человеку!
Через час Залетаев вышел из трактира, по-видимому совершенно сытый, и приказал кучеру ехать поскорее домой, к Каменному мосту. Кучер поспешил исполнить приказание, но только что он двинулся с места, Залетаев раздумал и велел остановиться.
– Послушай, братец, не знаешь ли ты хорошего человека? – спросил он, выглядывая из кареты.
– Хороших людей много на свете.
– Ну, я спрашиваю такого, который бы умел ездить за каретой?
– Такого не знаю.
– А если узнаешь, пришли, я тебе за это гривенник дам… двугривенный – слышь? Двугривенный, если достанешь человека? Ступай!
После этого он погрузился в бархатные подушки, вздремнул и не обращался уже к кучеру с приказаниями до тех пор, пока не почувствовал, что карета остановилась и кучер ведет разговор с дворником.
– Что там? – спросил он, выглядывая из кареты.
– Приехали-с.
– А! Нет, чтоб доложить своевременно! Ну, выпускай же! Ты своего дела решительно не знаешь! – продолжал он, выходя на тротуар. – Послушай, дворник, ты из здешнего дома?
– Как же-с, Нестор Филиппович! Я, чай, изволите знать, каждый вечер впускаю вашу милость в ворота.
– Помню, спасибо. А не знаешь ли ты хорошего человека: за каретой ездить?
– Хорошего не знаю-с!
– Ну вот уж ты и не знаешь! Мне хоть и не очень хороший… я тебе двугривенный – нет, два двугривенных дам, слышь?
– Не знаю-с! – подтвердил дворник.
– А если узнаешь, пришли ко мне. Я тебе тридцать… пять копеек серебром на конф… на водку, слышь?
– Слышу…
– Ну, то-то! Гей – извозчик! Завтра приезжай ко мне ровно в двенадцать часов пополудни. Слышь? Да скажи хозяину, что ты мне не нравишься: пусть пришлет другого, и лошади мне не нравятся – пусть переменит, я не люблю лошадей красного цвета…
– Да господь с вами, барин: какого они красного цвета? Они просто пегие – оттого и называется всюду – конь пегой масти!
– Я о том и говорю – конь пегой масти! Только я не люблю пегих коней. Пусть он мне пришлет других – как бишь они: есть такой цвет, ну, масть такая – это все равно – только есть?
– Зеленых вам, что ли-с?
– Ну вот, ты уж стал и грубить мне. Толком я тебе говорю, что мне нужно других, особенных лошадей – пусть будет одна серая, другая… ну и другая пусть серая, и обе пусть серые, или даже черные – или там караковые, ну вот, их-то я и спрашиваю: ведь у твоего хозяина есть такие лошади, караковые?
– Не знаю-с!
– Пусть он достанет у соседа, если у него нет, а мне непременно нужны – слышь? Мне никак нельзя – ступай! А я тебе пятиалтынный на орр… Ну! С богом!
III. Человека
На следующий день Залетаев предался важному и глубокому труду. Сняв со стола самовар и всякую посудину и разложив на нем несколько листов писчей бумаги, он принялся писать, рисовать, сочинять, одним словом, созидать гигантский проект… визитной карточки. Ясно, что труд был велик и требовал долготерпения, а о способностях и говорить нечего.
Добрых три часа употребил Залетаев на исполнение своего проекта, перепачкал десть бумаги – измучился и пал в бессилии под бременем собственной мысли. Так иногда художник, пораженный величием своей идеи, – не может управиться с материальным, механическим трудом, в котором хочет проявить ее, и, сбившись, спутавшись в бесконечность ее нитей, – производит нелепость, называемую в просторечии очень хорошенькою вещью.
Сочинил он – увы! Имея необъятный сюжет для визитной карточки, предположив создать совершенную карточку, начав с отрицания карточки, – он сочинил такое:
«Нестор Филиппович Залетаев.
У Каменного моста в доме Штрика, в № 1, 756, 539-м, спросить кухмистершу Феону Мартыновну».
И все свои надежды возложил на литографщика – авось он как-нибудь сочинит, а если не сочинит, так, значит, идея слишком велика.
Кончив свою работу, Залетаев принялся торопливо сообщать своей наружности свойственное ей благообразие и выразительность. Видно было, что он спешил на арену высшей общественной жизни. В это время он услышал звонок и вслед за тем разговор в передней, у дверей своей комнаты.
– Господин Залетаев здесь живет? – спросил незнакомый голос.
– Здесь, – отвечала кухарка.
Залетаев поспешил оправить свой скудный домашний наряд, не вполне соответствовавший его высоким нравственным достоинствам, придал по возможности торжественное выражение своему лицу и в таком усовершенствованном виде приготовился встретить неизвестную особу, которая о нем осведомлялась.
