Читаем без скачивания Полуночное сияние звезд - Лева Воробейчик

Я невольно перевожу взгляд от одной бездушной вещи (которая помогает мне писать это письмо) к вещи другой, той, о которой ты, наверное, уже и не вспомнишь. В моей (нашей) старой квартире сохранилось памятное фото с Церматта, датированное шестым апреля 1937ого года. Ты помнишь его, моя далекая? В минуты грусти и печали оно помогало мне, давало мне сил и множило уверенность мою, уверенность в том, что наша встреча была райским подарком, написанным на скрижалях наших судеб – и что тесно переплетенная нить наших историй не прервется никогда… На том фото мы стоим рядом, уставшие, рука моя лежит на твоем плече, а твой взгляд… Видно, что ты по-настоящему счастлива. Я вижу также и себя, взлохмаченного и слишком пока еще молодого парня, лицо которого так и светится. Темные волосы средней длины торчат в разные стороны, улыбка перекрывает синяк под глазом и ссадину на левой щеке. Кажется, нас тогда фотографировал мой отец, но это не имеет значения. Имеет значение лишь то, что мы на том фото стоим рядом, мы вместе, и нам не хочется расставаться. Но вернемся к шестому апреля. Мы поднялись уже на площадку, но не увидели никого вокруг. Только ты и я на вершине мира, помнишь? Восторг, смешанный с удивлением – и гулко забившееся сердце, когда я наконец понимаю, что происходило прямо тогда, на том склоне, где еще полчаса назад я был простым пареньком из Винтертура, а, увидев тебя, стал совершенно другим. Стал заложником твоего взгляда, пленником любви, подкравшейся и нахлынувшей на меня незаметно! Я удивленно присвистннул, и, кажется, сказал тебе следующее:

– Похоже, нас тут забыли, – надеясь, что родители не выбегут из-за угла и не испортят это мгновение.

Время шло, они не появлялись, а ты… А ты повернулась ко мне, и с самой обворожительной своей улыбкой говоришь:

– Значит придется проводить меня до отеля, Кристофер. И, развернувшись, ты начала уверенно шагать по дорожке, ведущей к «Перрену». Где-то вдалеке находились удаляющиеся силуэты, идущие той же дорогой. Наверное, те тени и были нашими родителями – как знать, дорогая моя, как знать… Судьба – это удивительное совпадение счастливых и не очень случайностей, имеющих определенную последовательность и цель. Мы тогда еще не знали, что наше знакомство породило знакомство и наших семей, как это обычно бывает в нашей сложной, непредсказуемой жизни. Как позже говорила мне мать, она придвинулась к самому краю, наблюдая за своим сыном, только-только вставшим на лыжи. Рядом с ней появился твой отец, наблюдающий за дочерью. Ободрительные крики, переживание за нас обоих – все это породило взаимопонимание двух любящих сердец. Позже, когда мой отец поднялся на площадку, он застал уже мать мою вовсю беседующую с твоими родителями, моя дорогая. Оказалось, что твой отец был держателем крупного пакета акций фирмы «Зельгер», которая в то время выпускала оборудование для текстильной промышленности. Они быстро нашли общий язык, разговорившись на профессиональную тему. Подождав еще немного, они решили продолжить свой разговор за совместным ужином, который спонтанно решились устроить. А в это время мы неловко поддерживали разговор там, внизу. Я закрываю глаза и вижу нас тем холодным апрельским вечером, той аномально необоснованной весной 1937-го года. Я брел по снегу, сжимая две пары лыж, за тобой, а в спину меня подгонял тогда ветер. Мокрые волосы липли к голове, а ты была маяком моим в океане из белых хлопьев и туманных гор, теряющихся среди небес. Я еле переставлял ноги, но заставлял себя сделать еще шаг-другой; и счастье, захлестнувшее меня, было главной мотивацией продолжать движение по пути в отель. Сейчас, спустя много лет вспышкой пронеслось яркое воспоминание: ты обернулась, тогда, когда я уже готов был сдаться, начать просить тебя о привале, чтобы немного отдохнуть. Но твой взгляд, твоей ни с чем не сравнимый взгляд – вот все, что было нужно! И вот уже практически бегу я, догоняя тебя на пути к счастливейшему вечеру в моей жизни. А вот уже перед нами искрит огнями помпезный «Перрен». Мы шли с тобой со стороны Маттерхорна, когда он вырос перед нами, огромный, вечный, несокрушимый. Рядом с ним располагались домики поменьше, светлые и уютные, но только «Перрен» относился к цели путешествия, нашего первого и оттого запоминающегося путешествия среди пурги и снежной метели в аномально холодный апрель 1937го. Огромное здание, выполненное в темно-коричневых тонах верхней части, и белых в нижней, так и манило нас внутрь, в просторные залы, шикарные рестораны, к теплу горящих внутри каминов и аромату швейцарских блюд. Здесь, в Юго-восточной части Альп, он был настоящим замком, оплотом уюта на многие километры вокруг

Раскрасневшиеся, мокрые и счастливые, мы зашли внутрь. Никакого удивления не было ни на глазах менеджера по обслуживанию, ни на глазах отца моего, терпеливо ожидающего нас в теплом просторе гостевого зала «Перрена». По всему его внешнему виду я понимал, что он тщательно готовился к тому, чтобы выйти в свет. Где-то нашел себе костюм, простенький и недорогой, но смотрящийся на нем весьма достойно. Он был задумчив, тяжелые морщины, прорезавшие его высокий лоб, выдавали его возраст, а глаза бегали по залу высматривая кого-то. Он сидел и стряхивал пепел в пепельницу, видимо, ожидая мою мать. Вдруг он увидел нас – и улыбка появилась на его лице. Вставая, он чуть не опрокинул пепельницу, заставив меня покраснеть, но, кажется, этого не заметил. Он двинулся нам навстречу так неторопливо, помнишь, дорогая моя? В приветствии раскрыл руки для объятий и начал хвалить меня:

– Кристофер, мой мальчик, я так тобой горжусь! Я улыбался тогда, верно, но обнимать его мне не хотелось. Несомненно, думал тогда я, она заметила чудом спасенную пепельницу. Я еще не знал твоих родителей, но его манеры выдавали его как человека из низшего общества, а ты… По одному взгляду на тебя становилось понятно, кем была ты, кем были родители твои и как ты могла отреагировать на моего глупого отца… Но спасибо тебе – ты ничего не сказала. Ни тогда, ни когда-либо потом

– Да, спасибо, отец. – Его руки поперек с моим мнением обвили меня на секунду, но этого оказалось достаточно. Его глаза сияли, пока я говорил ему:

– Ну, на самом деле ничего такого… – …Ничего такого?! Мальчик мой, ты никогда прежде не стоял на лыжах, но сегодня своим спуском ты поразил всех, – начал он, пока взгляд его, преисполненный гордости, останавливался то на мне, то на тебе. – Ты доказал, чего стоишь на самом деле. Так здорово, что ты не сглупил, а поехал с нами на… – Отец, ты, кажется, не знаком с Оливией? – перебил тогда его я. Он перевел взгляд глаз своих с меня на тебя – и вот уже учтивое пожатие твоей руки становится приятным для меня жестом, пока он кланяется как можно медленнее. – Мы познакомились с ней на спуске.

– Я знаю, сын; я наблюдал за тобой. Оливия, Генрих Мозес к вашим услугам, – еще раз поклонился отец.

– Оливия Бласс. Приятно познакомится, – ответила ты ему – и я заметил, что взгляд твой выдал заинтересованность в моем отце, что несказанно удивило и обрадовало меня.

Мы стояли в гостевой зале «Перрена». Где-то в углу, скрытом от моих глаз, я слышал тихо льющуюся мелодию. Я не уверен, но чьи-то пальцы, кажется, перебирали струны арфы или какого-то подобного ей инструмента, зачаровывая меня, приковывая к себе все внимание. Но не только этот звук был в моей голове – там была еще ты, конечно, не такая, как в жизни, но ты уже была там, заполняя собой все пространство нейронных связей и участков мозга, отвечающих за все возможные процессы! Но не только ты была удивлением моим – но и обстановка, ведь никогда еще прежде я не встречал той красоты, что поджидала меня в «Перрене». Въезжая, я видел это и прежде – но рядом с тобой все менялось, приобретая новые краски и оттенки, играло в новом свете и отображалось прекрасной иллюзией былого мира. Мы стояли и не мог отвести глаз я от великолепия, коего не видывал никогда прежде в своем небогатом районе Винтертура, где самым приятным для взора местом был только лишь собор Санкт-Лоренц. Да, конечно были в моем родном городе и многочисленные музеи, и железные дороги, и зелень каждую весну, но все же. Я никогда прежде не бывал среди роскоши и богатства, а здесь я просто купался в нем. И только ты была причиной тому, моя далекая…

– …Хорошо, Кристофер? – напоследок поинтересовался мой отец. Я стоял и внезапно понял, что все это время он говорил не с тобой, а мне пытался поведать что-то. Я оторвал свой взгляд от очередного красивого костюма, повернулся и начал щуриться, будто бы не желая переключаться на отца, такого знакомого и такого бедного, после всего увиденного вокруг. Ты, насколько я помню, начинаешь смеяться надо мной, но не насмешливо, не обидно – по-доброму смеешься над моей оплошностью.