– Любовь? В такие смутные времена?
В голосе Катрины звучало отчаяние.
– Люк, я была очень, очень терпелива, но если ты меня любишь, то женишься на мне – теперь или потом. Я должна верить в будущее. Ты любишь меня?
Она уже почти рычала, а не говорила.
Последовала долгая выразительная пауза.
– Нет, Катрина. Не люблю.
Люк развернулся и зашагал прочь. Девушка, остолбенев, смотрела ему вслед. Ее глаза горели решительным и гневным огнем.
– Ты потому такой гордый да высокомерный, что у тебя семья богатенькая, Люк, а на самом деле ты ровно так же уязвим, как и любой из нас, – процедила она.
Лоран в полном смятении посмотрел в спину уходящему Люку и повернулся к Катрине.
– Можно проводить тебя до дому?
– Благодарю, месье Мартин, я и сама найду дорогу, – презрительно отрезала она.
Лоран густо покраснел.
– Впрочем, как угодно, – пожала плечами Катрина.
Пока они спускались по холму, Лоран не проронил ни слова, даже не обернулся на треск рвущейся ткани, случайно зацепившись рубашкой за торчащую ветку. Сейчас во всем мире ему было важно только одно – что он идет рядом с той, кого любит с детства.
От торопливой ходьбы в голове прояснилось, и к тому времени, как Люк добрался до холма, где стоял дом, он даже радовался, что наконец поговорил с Катриной начистоту.
Первой его заметила Гитель, младшенькая.
– Люк! – радостно завопила она и, со всех ног бросившись к брату, повисла у него на шее.
Он громко закряхтел.
– Чем там тебя в Париже кормят? Как вытянулась!..
На самом деле сердце Люка кольнула тревога – какая же сестренка крохотная и худенькая. Он закружил девочку, радуясь ее восторженному писку. Гитель недавно исполнилось девять. Люка восхищала ее жизнерадостность – но беспокоило, что она слишком маленькая для своего возраста, слишком хрупкая, да еще синяки под глазами. Он вовсю баловал Гитель; старшие сестры упрекали его, что таким образом он безнадежно испортит ее и исказит ее представления о жизни. Люк только фыркал – можно подумать, у ребенка, живущего в Париже после 1939 года, могут остаться неискаженными представления о жизни. Ее хоть день-деньской балуй всей семьей – все будет мало. Люк страшно жалел, что родители не соглашаются оставить девочку в Сеньоне. Впрочем, она росла умненькой, и ей нравилось учиться в парижском лицее. От рождения Гитель достались хороший музыкальный слух, нежный голос и склонность к театру. Она мечтала написать великий роман – и Люк поощрял ее записывать всякие истории. Однако отец настаивал, чтобы она занималась науками, мать пыталась выучить ее шить, а сестры сетовали, что она вечно витает в облаках.
– Ну как, упражнялась в английском? – спросил Люк. – Мир захочет читать тебя по-английски.
– Ну разумеется, – ответила девочка на великолепном английском. – А ты немецким еще занимаешься?
На том, чтобы Люк учил немецкий, настоял отец. Мол, в грядущие годы в лавандовом деле без немецкого не обойтись. Люк не спорил с отцом – но держал свои занятия в тайне от соседей.
– Natürlich! – пробормотал он, поцеловав сестру в макушку. – Думаешь, старый Вольф помягчел? Подозреваю, ваша мисс Бонтон своим ученицам куда больше спускает с рук.
Гитель хихикнула.
Люк дернул ее за косичку и подмигнул.
Личико Гитель посерьезнело.
– Папа какой-то сам не свой. Знаешь, мы из Парижа мчались как сумасшедшие. Остановиться поспать – и то с трудом соглашался. И в гостиницах ночевать не разрешил. Мы спали прямо в машине, представляешь! Мама ужасно устала!
Люк перехватил взгляд отца и понял, что он действительно не на шутку встревожен: в очертаниях губ, под зарослями густой косматой бороды гнездилось напряжение. Якоб Боне давал распоряжения экономке, попутно поддерживая непринужденную беседу с кем-то из соседей. Но Люк хорошо его знал – и в каждом быстром движении различал бурлящее за маской приветливости беспокойство.
У Люка все внутри похолодело. Грядут дурные вести. Он нюхом чуял, буквально в воздухе ощущал; ровно так же, как мог по запаху определить, когда пора срезать лаванду – ее послания тоже передавались ему прямо по воздуху. Любимая бабушка, которую в семье ласково называли Саба, утверждала, что лаванда и в самом деле говорит с ним – и ни с кем, кроме него. Она наделяла милые сердцу цветы поистине волшебными качествами, и хотя Люка изрядно смешили ее необычные убеждения, у него никогда не хватало духа с ней спорить.
Он невольно поискал бабушку взглядом. Чуть прихрамывая, она торопилась помочь новоприбывшим со всем привезенным на юг скарбом, начиная от любимого маминого кресла и заканчивая ящиками с книгами. Саба тихонько причитала – мол, сплошной беспорядок, однако Люк знал: в глубине души она счастлива, что все снова вместе. В последние пару лет они жили с Люком вдвоем.
Руки бабушки казались слишком большими для крошечной легкой фигурки, словно усохшей с годами, – Сабе исполнилось восемьдесят семь. Эти скрюченные, изуродованные артритом руки по-прежнему оставались ласковыми и любящими, всегда были готовы погладить внука по щеке или шутливо погрозить ему пальцем. Несмотря на боль в суставах, бабушка до сих пор любила танцевать – иногда Люк легко, как птичку, подхватывал ее и кружил по комнате в такт музыке. Оба они знали, как это ей приятно.
– В мое время влюбленная пара только и могла прикоснуться друг к другу что во время вальса. Я даже сквозь перчатки ощущала, как жарки руки твоего деда, – говаривала она Люку с лукавым огоньком в глазах.
Ее волосы, некогда черные как смоль, стали серебряными. Саба неизменно забирала их в строгий тугой пучок. Люк в жизни не видел бабушку с распущенными волосами. Он ее обожал.
Она всплеснула руками в безмолвном ужасе при виде того, как Гитель уронила очередную коробку.
– Не волнуйся, это всего лишь книги! – Люк подскочил к бабушке и обнял ее. – Всего лишь новые голодные рты, которые надо прокормить, – тихо добавил он, нагибаясь поцеловать ее. – Хочешь, я наловлю кроликов?
Саба потрепала внука по щеке, ее глаза лучились счастьем.
– Пока хватит с нас и кур. Вполне хватит. Только, пожалуй, немного бы свежей лаванды, – прошептала она.
Люк широко улыбнулся в ответ. Ему нравилось, когда она сдабривала свою стряпню лавандой.
– Принесу обязательно, – пообещал он и снова поцеловал бабушку в макушку.
Старшие сестры по очереди крепко и многозначительно обняли Люка, и он потрясенно осознал, какими худенькими оказались они под летними платьями. А мать, увидев Люка, и вовсе заплакала. У него защемило сердце – она тоже будто истаяла, стала совсем хрупкой и тщедушной.
– Мой мальчик, мой мальчик, – запричитала она.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
