– Вы к кому? – спросил скучающий в одной из очередей старичок в симпатичных, но довольно грязных клетчатых штанах. Он был похож на клошара. Старичок казался тут своим, никуда не спешил, скучал и с интересом разглядывал меня.
– К комиссару Трену.
– Ах, к этой цапле? Как только он не переломится напополам? – с чувством воскликнул старичок. – Думаете, он не ест? Как бы не так! Лопает за троих. Бочка бездонная. Наверное, глисты у него, не иначе.
– Глисты? – окончательно опешила я.
Не слушайте этого проходимца, вам на второй этаж. Двадцать восьмая комната, – сказал молодой полицейский, шедший мимо нас к выходу. – Не приставай к людям, Рене.
– Спасибо! – пискнула я, не без труда отрываясь от цепкого, как клещ, старичка-клошара. Он продолжал что-то нести мне вслед, не желая прерывать разговор, но потом на него снова прикрикнули, и он наконец утих.
Я мигом взлетела по лестнице и быстро нашла двадцать восьмой кабинет.
Второй этаж был куда тише и спокойнее, сюда не долетала шумная суета приемной. В кабинете царила тишина. Трое в штатском таращились в свои компьютеры, а один из них еще и жевал. Он не глядя опускал руку в огромный пакет с чипсами и с громким хрустом отправлял себе в рот очередной кругляшок. Он-то и был мой Трену, я поняла это сразу, благодаря «ориентировке» клошара, кстати, довольно точной. Тощий и длинный, а вовсе не толстячок-балагур, как мне подумалось сначала. Действительно, того и гляди, переломится пополам.
– Месье Трену? – спросила я.
– А вы, должно быть, мадам Синица? – уточнил он, не переставая жевать.
– Мадам Синица сейчас снимается в каком-то французском фильме. А я – мадемуазель, ее дочь. Вы можете называть меня Даша́. – Я сознательно поставила ударение на последний слог, зная по опыту, что все равно эти французы перековеркают мое имя. Он заговорщически глянул на меня.
– А вы зовите меня комиссар, ибо так нам диктует ее величество Инструкция. Как добрались? Вижу, бежали ко мне сломя голову́?
– Моя голова в порядке, – заверила я его, хоть это и было не вполне правдой. Голова болела зверски. А ведь мне предстояло отвечать на вопросы, ответов на которые у меня не было. – Мама сказала, вы нашли вещи Сережи? А где же он сам?
– Этот вопрос меня и мучает, многоуважаемая Да́ша. – Комиссар сделал ударение на первый слог, и я вздрогнула. Если он знает, как правильно произносится мое имя, то, вероятно, ему известно про меня и многое другое.
– Прямо-таки мучает? – усмехнулась я, пытаясь скрыть дрожь в голосе.
– Ваша мама сказала, что Сережа вас очень любил, – сообщил комиссар.
– Она действительно так сказала? – удивилась я.
– Почему вам кажется это странным?
– Мама Сережу едва знала, почти не замечала его существования, и уж точно не одобряла наших отношений. Странно, что она так сказала. Возможно, это из какой-то роли, – бросила я, даже не пытаясь скрыть раздражения.
– Кажется, вы не в самых лучших отношениях с матерью?
– С чего вы взяли? – Я знала, что мои слова прозвучат несколько агрессивно, но не смогла сдержаться.
– Ни с чего. Так, предположение – ложное, как я вижу.
– У нас с ней хорошие отношения, но вы не должны забывать, моя мама – актриса, и иногда то, что она произносит, может оказаться отрывком из сценария. Порой мне кажется, что мама давно потерялась среди кучи созданных ею персонажей. Она и на меня смотрит по-разному – в зависимости от того, в каком проекте на данный момент участвует.
– Тогда, вероятно, сейчас она снимается в триллере, – многозначительно сказал комиссар. – Только вот некоторые вещи, сказанные ею, все же подтверждаются.
– Видеозапись? – догадалась я, бледнея. Я так надеялась, что этой записи не существует, и пришла сюда, в полицейский участок, чтобы убедиться в том, что ее нет.
Комиссар не ответил на мой вопрос, только посмотрел на меня пронизывающим насквозь взглядом.
– Знаете, что показалось мне забавным? – внимательно глядя на меня, спросил Трену. – Она не сказала, что вы тоже его любили. Какое уж там «очень».
– Мы прожили вместе два года. Разве это ничего не значит?
– Тогда скажите сами, вы любили месье Сережа? – Он произнес «месье Сережа», старательно выговаривая имя.
– Я молчала долго, дольше, чем это было уместно. В конце концов, это был простой вопрос, ответить на который не составляло труда. Но думала я о другом – о том, кого действительно любила. Плохи мои дела.
– Нет, не любила, – покачала я головой, стараясь быть искренней. – Думала, что любила, но оказалось – это не так.
– Париж порой открывает людям глаза на такие вещи, не правда ли?
– Я не любила его, но он все равно был мне очень близким человеком.
– Почему вы говорите о нем в прошедшем времени? – спросил вдруг комиссар, и я вздрогнула.
– Я не знаю. Вы сами спросили меня, любила ли я его, разве нет?
– И вас это не удивило?
– Нет.
– Вас не так легко выбить из колеи, – улыбнулся комиссар.
– А вы пытаетесь это сделать? Зачем?
– Давайте говорить начистоту. Мне ваш молодой человек – как кость поперек горла. – Комиссар Трену неожиданно сменил манеру, словно решил попробовать другую роль. Я даже растерялась от того, насколько разительной была перемена.
– Что вы имеете в виду?
– Видите ли, ваш месье Сережа пропал без вести, так? Он не умер, не убит, его тело не нашли где-нибудь в Сене.
– Господи, что вы такое говорите?! – прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.
– Это я к примеру, успокойтесь, мадемуазель Даша. Мы же в Париже, а тут с туристами постоянно случаются всякие происшествия. И мы привыкли к этому. Приходится расследовать, находить украденное, обнаруживать тела или их части, искать убийц. Однако пропавших без вести мы находим крайне редко. Понимаете, о чем я? Так что нам этот ваш Сережа совершенно ни к чему.
– Мне плевать, что вам «к чему», а что – нет! – воскликнула я. – Вы говорите о живом человеке. Ну и что с того, что я его не люблю? Это не значит, что он мне не дорог. И, если уж на то пошло, я требую, чтобы вы относились к нему соответствующе. Для меня он – не просто «какой-то там турист».
Только теперь я заметила, что двое других полицейских перестали стучать по клавишам и уставились на меня. Трену даже и не думал перебивать, напротив, он, кажется, сознательно спровоцировал меня и хотел посмотреть на мою реакцию.
– Простите меня, – бросил он. – Я не имел права…. Но мы тут, знаете ли, такого нагляделись… что поневоле очерствеешь.
– Я понимаю, – процедила я, прикрыв глаза и проведя ладонью по лицу.
– Присядьте сюда. – Трену пододвинул стул поближе к себе и похлопал рукой по сиденью, приглашая меня присесть. Я плюхнулась на стул, как мешок с картошкой, чувствуя безмерную усталость. Я уже знала, что произойдет дальше.
