греха. И как только жив остался! Видать, мать пожалела, туману оставила, все ж не смерть. А ты, Раха! Про лучину не забыл ли, когда дитё в лесу нашёл?
Ошеломлённо молчали Тинглы. Да и что тут скажешь? Опустил голову отец. Плакала мать.
– Бывает, – начала Яшеся, – весь свет достаётся одному, а второму браслетом на запястье застёгивается тьма. С рождения вдруг у ребёнка вместо сердца – туман. Проклятие души. Не чёрная она, но и света в ней мало. Кто-то с калеченым телом приходит в этот мир, кто-то имеет изъян другого порядка. Кочевники привыкли убивать и тех, и других ещё с младенчества. На всякий случай.
– Наш сын – чудовище? – тихо спросил потрясённый Раха.
– Нет. Вовсе нет. Просто его любовь способна дать особенное счастье. Но лишь одной. Если девушка окажется не той, вся радость жизни покинет её навсегда. Как только он откроет ей своё туманное сердце. Не всякая девушка готова любить такого, как Танге. Такого, каков он на самом деле.
⠀…Танге ушёл в туман задолго до рассвета. Взял хлеба, воды и губную гармошку на радость себе и лесу. Далеко ушёл.
Ненавистное лето быстроногой козой торопилось в земли артиланов, и туман прятался все дальше в чащу.
Долго ли шёл, по небу не скажешь – не видно его было за сомкнутыми кронами. Но дошёл Танге до самого сердца тумана. Морось тут же пробежалась по рукам, залезла за воротник, обняла… И снова, как всегда, с самого детства, хорошо ему стало на душе. Будто домой воротился с далёких чужих берегов, а тут ждали, любили и встречали. Грусть последних дней растворялась с густо-белой неге. Достал Танге гармошку. Заиграл. И присел туман рядом, заслушался будто. А чем, вы думали, занимался он, когда по ночам сбегал из дому? Играл. Мечтал. Пел иногда. Набирался новых сил жить среди людей, быть тем, кем им привычно его видеть.
Люди – что? Как представишься им, так и запомнят. Любимые – дело другое. Ведь каждый хочет, чтобы его любили настоящим. Сюда, в ночную пелену, и привёл он сначала Самишу. Посиди, любимая, посмотри, как тут чудесно! А я сыграю тебе, спою. А она от ужаса затряслась, тумана шарахнулась – и ну, бежать сквозь лес обратно! Догнать не сумел, хоть и охотник! Страх обгоняет ветер – говорят у артиланов. А так и есть.
С того дня будто оборвалось что у Танге в сердце. Раньше он просто родителям не говорил о том, как хорошо ему посреди туманов. Чего зря беспокоить? А Самише хотел все-все показать-рассказать. И вот, что вышло. Зарекся впредь подпускать к себе кого ближе. Но шли месяцы, смеялась ему особенно Лаша – певунья. И захотелось Танге снова открыть своё туманное сердце. А вдруг, случайность вышла тогда с Самишей? Но нет. Как дотронулся до Лаши туман, так и упала замертво. Побежал Танге в деревню, задыхаясь от ужаса. Позвал Яшесю. Тогда она и рассказала ему о тумане в сердце. Никогда доселе не встречалось ей такое, только слышала от старух-стариков. Обещала сохранить тайну (а давно ли догадывалась, поди, узнай!). Но строго настрого запретила впредь звать кого с собой. А лучше, сказала, чтобы и близко не водился. Ту самую искать – полмира заморозить. А снимается ли такое проклятие – про то она за свой долгий век не слышала. Танге не верилось. Не хотелось верить. И он попробовал снова. И ещё две девушки замерли, без смысла глядя в стену.
Теперь же не было у него ничего. Ни семьи, ни любимой. Только туман. И губная гармошка.
…Шантикьяра глядит на мир огромными чёрными глазами, и все случается так, как ей хочется. Дикий зверь доверчиво подставляет погладить роскошную шубу, цветы под рукой распускаются. Даже река – стоит только загадать – течёт вспять. Впрочем, про это старшим рассказывать не стоит. Заругают, зашумят. Не поймут, в общем.
Хотя, однажды Шантикьяра встретила странного человека, который и так все знал. Он умел говорить с деревьями, дышать под водой и завязывать ветры морским узлом. Он жил в самой непролазной чаще леса, что начинался сразу за домиками артиланов. Вечерами Шантикьяра приносила ему молоко с мёдом и лепешки – любимая еда незнакомца. А про то, почему он дотемна прячется между лесных теней и только к ночи выходит наружу – не спрашивала. Кому до этого дело есть, если чудесный друг умеет радугу с ладоней распускать и играть песни на ручейках? А ещё туман ему – брат. И когда она приходит в гости, выбравшись тайком через окно, ещё от кромки леса хватает за рукав и ведёт, обнимая на ходу.
…Она пришла однажды на закате. Танге не звал. Но вдруг нашёл Шантикьяру на своём любимом пне. Она, казалось, и не беспокоилась о сгущавшихся сумерках, а сидела и туманную пряжу наматывала на руки, заплетая невиданные узоры.
Она пришла сама на исходе третьей осени с тех пор, как Танге покинул родной дом. В этот день печаль особо сильно жгла его сердце вдали от всего, что любил прежде. И столько света он ещё ни в ком не встречал…
Туман обнимал.
То ли особенно дождливая осень спешила напролом через кусты и дороги, то ли все дело в первом поцелуе в последний день лета. Шантикьяра тогда сбежала в мутный темнеющий лес, едва все в доме заснули.
Танге сказал это вдруг, сам едва ли подумав:
– Поцелуй меня…
Шантикьяра на полсекунды перестала дышать. А затем поцеловала. Удивительно, как у того, кто уходит в туманы, губы могли быть такими тёплыми…
– Я люблю тебя, люблю, люблю… – выдохнул он, сжимая девушку дрожащими руками – то ли от счастья неожиданного, то ли от страха отпустить. Захлебнувшись нежностью напополам с печалью. Будто вот она – вся, здесь, а завтра – будет ли? Много силы у него было. Но перед ней враз терял всю… Вечность бы вот так ее обнимал. Но как удержать – туманом выскользнет из пальцев и уйдёт в рассвет.
Так и вышло. Как ни тепло в лесной хижине Танге, а возвращаться домой пора настала.
Но в этот раз незаметно не вышло проскользнуть в двери. Отец и мать ждали у очага. И лучину не забыли. Впрочем, не чадила она, зла не предсказывала. Да и в то, что не спалось и вышла прогуляться вокруг дома, тоже поверили. Но что
