идей и продуктов технореакционеров и анархо-капиталистов просто потому, что в США царит чудовищный индивидуализм» [9]. И правда, Кремниевая элегия воспевает деструктивную сторону скуки. И это не та сила, которую восхваляют буржуазные коучи, объявляя ее предпосылкой креативности; скорее, это негласное условие для производства катастроф. То же самое можно сказать и об одиночестве – состоянии сознания, которое продвигается как лечебное средство для души и тела. В пандемийном режиме можно было видеть апгрейд одиночества.
Поздравляем вас, теперь вы – социальная болезнь номер один! В эпоху тревожности, паранойи и, в конце концов, ненависти, можно попасть в зону опасности, находясь при этом в спутанном состоянии ума.
Платформы берут свое и от экономики и общества. Они не просто монополизируют рынки: они ими владеют и формируют их. В то время как остальная экономика стагнирует, а центробанки подогревают рынки акций, Биг Тек вместо продуктивных инвестиций выкупает свои акции обратно. Таким образом мы оказываемся с интернетом, который ускоряет социальное и экономическое неравенство. «Я начинаю чувствовать себя как стриптизерша, только вместо жеста – новостная лента Substack, и все вокруг аплодируют, но почти никто не швыряет купюры», говорит Мишель Лхук, описывая зияющую щель между культурой «бесплатного» и честной оплатой авторского труда. Пока последние защитники рынка защищают статус-кво аргументами про потребительский выбор, пользователи смиряются со своим сервильным статусом. Отношения между платформой и пользователем можно рассматривать в духе диалектики господина и раба у Гегеля. Как только общественный договор заковывает пользователей, смесь зависимости и социального конформизма делает невозможным уход с платформы. Это то, что Янис Варуфакис вместе с Джоди Дин и рядом других авторов называют технофеодализмом [10]. В том же духе Брюс Шнайер говорит о «феодальной безопасности», которую предлагает Биг Тек – в данном случае пользователи отказываются от своей автономии, перемещаясь в замок феодала и взамен получают защиту от бандитов, рыщущих в землях вокруг [11].
Свидетельств вреда платформ хватает, но всё равно ничего не меняется. В последние несколько лет академические исследования и сливы IT-работников поставляли убедительные доказательства манипуляции общественным мнением и психологическими «модификациями поведения». Проблема заключается не в лавине критической литературы об интернете, но в ее ограниченном воздействии и отсутствии политической дорожной карты изменений архитектуры интернета. Internetdeutung[3] – это замутненная форма просвещения. Как заметил Т. С. Элиот, «человечество не выносит реальности в больших дозах». Отсюда и любовь к искусству, кино, литературе, геймингу и творчеству. А Жан Кокто добавлял: «Иллюзия, а не обман».
Схваченные платформами пользователи больше не задаются вопросом о том, почему они застряли в своем пузыре фильтров. Смешанные чувства тяжело переживать заново – лучше забыть о проблеме. Существует своего рода техносентиментальность, хождение туда-сюда от любви к критике. Почему перед рекомендациями на YouTube так сложно устоять? Где вайб? После долгих свайпов – никакого чувства вины, только истощение. Почему мы продолжаем экстернализировать наше хрупкое ментальное состояние? Где чувство стыда от погружения в цифровое? Почему я уподобляюсь Alexa и Siri в ходе общения с друзьями? Как избавиться от трендов в ленте? Как защитить себя от рекомендаций алгоритмов? Дни невинного веб-сёрфинга давно канули в лету. Сегодня нами двигают мощные силы, и однажды можно вообще прекратить о них думать. Говоря словами Бён-Чхоль Хана, подчиненный субъект даже не в курсе своего подчинения.
В период пандемии повторилась та же схема: негодование нарастало, но потом растворилось без каких-либо реальных последствий. Мы все видели также рост недовольства, в основе которого лежала онлайн-пропаганда альтернативных правых, смешанная с горючей смесью из конспирологических теорий – от радиации вышек 5G до микрочипов Билла Гейтса. Дезинформация была проблемой, распространилось чувство паранойи, но в итоге мы не получили радикальной переделки корневой инфраструктуры наших проблем. В этой атмосфере подозрения и тревоги, какой вообще смысл в том, чтобы понимать механику отвлечения или поступать на программы цифровой грамотности, которые только и проповедуют самообладание, рационализм и другие морали мира офлайн? [12] Дискурсивный вакуум должен был в конечном счете чем-то заполниться. Так мы расплачиваемся за пассивность правящего класса, который не обращает внимания на цифровую среду и продолжает принижать значение интернет-культуры, как если бы это был временный хайп перед возвращением государственных медиа и корпоративного медиа-сектора с его новостями и развлекательными передачами.
Это организованное нежелание серьезно подходить к минусам интернет-культуры теперь порождает эффект бумеранга и ведет к острой концептуальной нищете. Всё было бы не так плохо, если бы более пяти миллиардов пользователей не зависели от этой инфраструктуры. Пока что мы провалили задачу выработки языка, который помог бы схватить социальную логику этих «медиа» [13]. Например, Кейси Ньютон задается вопросом: «Почему мы построили мир, в котором гражданский дискурс протекает лишь в кучке гигантских торговых центров?» [14] Однако метафора шопинг-моллов всё еще отсылает к пассивному потреблению. Это мы уже прошли, однако ни интерактивность «просьюмера», ни дисциплины интерфейс-дизайна не смогли преподнести умных концептов, которые достигли бы мейнстрима. Что могло произойти бы, если бы множества могли понять и воплотить грамматику техносоциального?
Критическая литература как будто бы неспособна произвести ничего, кроме запоздалых, лишенных последствий разоблачений. Теория интернета пришла с опозданием. «Сова Минервы вылетает только с наступлением сумерек», – писал Гегель. То же самое можно сказать и о критике сети. Мы различаем ограниченность предшествующих позиций только тогда, когда временно занимаем внешнюю позицию критика. Вместо того чтобы использовать радикальное техническое воображение для производства альтернатив, мы отвлекаемся на бесконечную карусель новых инноваций: большие данные, автоматизация, искусственный интеллект, распознавание лиц, социальный кредит, кибервойны, программы-вымогатели, интернет вещей, дроны и роботы. Растущий список «апокалиптических технологий» мешает пользователям коллективно представить и создать то, что действительно имеет значение: их альтернативные версии техносоциального.
Развивая это рассуждение, Ли Винсел заметил, что критическая литература сама по себе паразитирует на хайпе и даже раздувает его [15]. Профессиональные тролли технокультуры переворачивают посылы экспертов, берут пресс-релизы стартапов и превращают их в порталы в ад. Винсел упоминает в этом ключе нетфликсовскую документалку Социальная дилемма, которую посмотрели больше ста миллионов человек, и книгу Шошаны Зубофф Эпоха надзорного капитализма: это примеры «критического хайпа», которые «преувеличивают возможности социальных медиа напрямую влиять на наши мысли и не предоставляют почти никаких доказательств этого». Думскроллинг, подсознательные паттерны лайков и культуры селфи – это социально-психологические факты. Приведено уже столько доказательств разного рода манипуляций и «модификаций поведения», что больше нет нужды лишний раз объяснять такое масштабное проникновение смартфонов в повседневную жизнь.
Все стали критиками
Консенсус Пало-Альто отвратителен, но ничего пока не пришло ему на смену [16]. Оставив позади деконструкцию представлений о дестабилизации, справляется ли сегодня критика интернета с задачей
