Глава I
Санкт-Петербург, Галерная улица, 1821 г.
Солнце уже встало. Его все еще по-летнему горячие, несмотря на осеннее время, лучи нашли щель между неплотно задернутыми занавесками и прошмыгнули в полутемную комнату, осветив резную спинку кровати, расшитое английской гладью одеяло и лицо спящей молодой женщины. Ее длинные ресницы дрогнули, она попыталась отмахнуться от лучей, а потом натянула край одеяла на голову, уже понимая, что проснулась, но стремясь еще хотя бы немного задержаться на границе сна, прежде чем окончательно вернуться в действительность. Ей хотелось сначала продлить приятные сны, а потом уже окунуться в такую же приятную дневную жизнь, хотелось насладиться всем выпавшим на ее долю счастьем без остатка.
Вот уже пять месяцев, как она зовется не графиней Лаваль, а княгиней Трубецкой. Пять месяцев, как она рядом с самым лучшим на земле человеком. И хотя много времени он пропадает на службе и занимается какими-то своими делами, ей достаточно тех вечеров, которые они проводят вместе. Ей даже нравится скучать по нему, ждать его возвращения и немного волноваться, когда он слишком задерживается, – тем радостнее становятся их встречи, когда он наконец приходит домой! Да что там – ей нравится все, что он делает, нравится так сильно, что порой это ее даже пугает…
Не открывая глаз, Екатерина Трубецкая перевернулась на другой бок и снова спряталась под теплым одеялом. Да, она счастливее всех на свете, и это прекрасно. И ведь страшно вспомнить: когда она впервые встретилась с князем Трубецким в Париже, он показался ей совсем непривлекательным! Пригласил ее на танец, но как будто не по собственной воле, а просто потому, что нельзя было на протяжении всего бала стоять у стены и нужно было потанцевать хоть с кем-нибудь. Танцевал он при этом ужасно неловко и неуклюже – для Екатерины, которую в Петербурге не раз вел в мазурке или кадрили сам великий князь Николай Павлович, бывший превосходным танцором, это было настоящей пыткой. А Трубецкой мало того, что сбивался с такта и как будто не слушал музыку, так еще и думал все время о чем-то своем, почти не глядя на партнершу. Тогда Екатерина твердо решила, что если Трубецкой пригласит ее еще раз, она скажет, что обещала танец кому-нибудь другому. И как же хорошо, что после того злополучного танца они не сразу разошлись в разные углы зала! Графиня Лаваль посчитала, что не перемолвиться с партнером ни словом будет не слишком вежливо, и поинтересовалась, всегда ли ему так скучно на балах.
Танцевали они с тех пор редко, зато разговаривали во время каждой встречи очень много. И вскоре Екатерина уже с ужасом думала, что тогда, на балу, она могла не заговорить с князем и их знакомство не продолжилось бы. Случись так – и ее жизнь потекла бы дальше без всяких изменений, в ней по-прежнему были бы только балы и званые вечера то в Париже, то в Петербурге, то в Москве, и не было бы всех этих интересных бесед, иногда спокойных, а иногда превращавшихся в жаркие споры. А самое страшное – она бы даже не знала, что такие разговоры вообще можно с кем-то вести и что в жизни бывает что-то, кроме прогулок в парках, светской болтовни и танцев…
В первые же недели знакомства они обсудили все науки, лекции по которым Трубецкой слушал в Сорбонне. Екатерина и представить себе не могла, что его рассказы о философии, истории и естественных предметах заинтересуют ее так сильно! Еще меньше она ожидала, что князю самому будет интересно говорить об этом с ней – юной барышней, которая была намного моложе его и знала так мало, которой вообще не следовало занимать свой ум этими совсем не женскими вопросами! Но Трубецкому действительно это нравилось, она видела по его глазам, что такие беседы дороги ему не меньше, чем ей. Он любил объяснять ей новые для нее вещи и слушать, что она о них думает.
И какое же счастье, что родители Екатерины не препятствовали их общению! Конечно, граф Иван Степанович Лаваль и его супруга Александра Григорьевна видели в Сергее Трубецком не интересного собеседника, а выгодного жениха для своей дочери. Они уже видели ее супругой знаменитого героя войны, капитана, который в недалеком будущем мог дослужиться и до генеральского звания, и такая перспектива казалась им замечательной. Екатерина слышала от них об этом почти каждый день, но сама думала совсем о другом. Ей тоже хотелось выйти замуж за Сергея, но не для того, чтобы стать женой героя, а в будущем – генеральшей. Для нее брак с ним означал бы возможность всегда, каждый день, в любое время, когда бы им этого захотелось, разговаривать с ним.
Екатерина не запомнила, когда именно их беседа свернула с исторической науки на недавние события, случившиеся в городе, по улицам которого гуляли они с Трубецким вместе с ее сестрами. Кажется, они говорили о резких, неожиданных поворотах истории, и Сергей упомянул сначала английскую, а потом французскую революции, и в его словах Екатерине послышалось не то одобрение бунтовщиков, не то даже восхищение ими. Она удивилась и сначала подумала, что ошибается и что ей это только показалось. Но Трубецкой продолжал говорить, приходя во все более сильное волнение, и вскоре графиню Лаваль покинули последние иллюзии. Ее друг действительно был на стороне мятежников, на стороне убийц королей! Однако Екатерина не спешила возмущаться этим и прекращать встречи с таким вольнодумным знакомым. Наоборот – разговаривать с ним ей стало еще интереснее. Теперь она не только слушала Трубецкого и задавала ему вопросы, теперь она стала возражать ему, спорить с ним и обнаружила, что он тоже прислушивается к ее словам с уважением и пониманием. Теперь они стали похожи не на учителя и ученицу, которой он читал лекции, а на двух участников диспута, и такие отношения нравились Екатерине еще больше. Она почувствовала в себе силы что-то объяснить и доказать уверенно стоявшему на своем князю и, увлекшись этим, забыла обо всем на свете. И хотя Трубецкой не спешил сдаваться и с легкостью парировал каждый ее довод, это только подстегивало юную барышню, заставляя ее с еще более сильным энтузиазмом убеждать его в своей правоте.
– Неужели вы считаете правильным изменить своему слову, своей присяге? – спрашивала она князя Сергея спокойным и как будто бы даже отстраненным, равнодушным тоном. Девушка чувствовала, что обсуждать столь важные вопросы надо именно так: без аханья и оханья, без закатывания глаз и восклицаний: «Какой ужас!» Только в этом случае ее друг мог прислушаться к ее словам и отнестись к ним по-настоящему серьезно, а не как к глупостям ничего не понимающей в жизни недалекой женщины. Графиня Лаваль поняла это еще в самом начале их знакомства и быстро научилась вести беседы без бурного проявления чувств – так, как их обычно вели мужчины. Так она стала еще более интересным собеседником для Сергея, но дело было не только в ее желании побольше общаться с ним. Ей, как она вскоре с удивлением поняла, еще и самой было приятнее беседовать именно в таком стиле. А вскоре Екатерина уже и не представляла себе, что можно разговаривать с Сергеем Трубецким как-то по-другому. Да и сам он не видел в их общении ничего странного и порой спорил с ней так же яростно, как и со своими друзьями и однокашниками в Сорбонне.
