До тех пор пока генетика не сделает шаг вперед, мы можем уверенно говорить о Врожденных Действиях только в тех случаях, когда телодвижения совершаются без какого-либо предшествующего опыта, как в случае с новорожденными или слепыми детьми. Это условие существенно уменьшает количество Врожденных Действий, но на сегодняшнем этапе развития науки оно неизбежно.
Данное утверждение вовсе не означает, что зоологи, исследующие животных нашего вида, пришли к выводу, будто поведение человека подчиняется «генетической программе» лишь в исключительных случаях в пору младенчества. Напротив, складывается впечатление, что люди, как и другие животные, оснащены богатым и разнообразным набором врожденных способов поведения. Это скажет вам любой ученый, которому довелось изучать приматов, включая людей. Однако впечатление – еще не уверенность. Доказать или опровергнуть теорию Врожденных Действий в том, что касается поведения взрослых особей, невозможно, и тратить силы на поиски аргументов вряд ли разумно.
На сегодня этой точки зрения придерживается большинство зоологов, однако, как это ни печально, дискуссия о врожденных и приобретенных действиях вышла за пределы научных кругов. Свой «вклад» в нее вносят политики-оппортунисты. Сперва они ухватились за теорию, по которой у людей имеются непреодолимые врожденные наклонности, и исказили ее, вывернули наизнанку, сосредоточив внимание на наклонностях, которые полезны в политической борьбе. Особенно сильно политики напирают на врожденную агрессивность. Они утверждают, что, поскольку человечество обладает врожденным влечением к беспричинной агрессии, воинственное поведение естественно, нормально и неизбежно. Если человек запрограммирован на драку, так тому и быть: пусть отправляется на войну с высоко поднятой головой.
Слабые места подобного мировоззрения очевидны каждому, кто изучал агрессию животных и ее проявления. Животные дерутся, но они не знают войн. Их драка – это всегда драка индивидов, которые либо хотят занять главенствующее положение в социальной иерархии, либо защищают личную территорию. В любом случае собственно драка сводится к минимуму. Раздоры почти всегда улаживаются демонстрацией готовности драться, угрозами и ответными угрозами. Тому есть веская причина. В ходе яростной схватки победитель, скорее всего, будет изувечен почти столь же сильно, как проигравший. Дикое животное может решиться на такой исход лишь в крайнем случае, потому оно, само собой, предпочитает уладить конфликт другими способами. Эта разумная система дает сбой лишь в случае, когда участников конфликта становится слишком много. Тогда идет ожесточенная и кровавая драка. Когда слишком многие животные в социальной иерархии получают доступ к кормушке в соответствии с неписаными правилами субординации, отношения в группе становятся нестабильными. Драки случаются постоянно. В случае с перенаселенной территорией каждая особь поневоле угрожает соседу, даже если находится на собственной территории. В тщетной попытке очистить охраняемое пространство от потенциальных захватчиков животные начинают драться.
Возвращаясь к людям, отметим очевидный факт: даже если бы агрессивность была врожденной, она не могла бы служить оправданием современным войнам. Наше поведение можно объяснить врожденной агрессивностью в том случае, когда мы, разозлившись, багровеем, трясем кулаками и орем друг на друга, однако ни бомбардировку городов, ни массовое вторжение ведомых диктатором войск на территорию дружественного соседа ею объяснить невозможно. Есть вероятность, что людям действительно свойственна врожденная агрессивность особого, специфического плана, сродни той, которую мы наблюдаем у других приматов. Было бы странно, если бы мы, в отличие от остальных млекопитающих, не обладали бы генетической экипировкой, позволяющей при нападении защитить себя и потомство, и совсем удивительно было бы, если бы мы были лишены стремления отстоять свои права в каком-либо социальном соревновании. Однако самозащита и отстаивание прав – совсем не то же самое, что массовое убийство. Беспримерное варварство нашего времени корректно сравнить разве что с кровавой дракой, которую устраивают животные на безнадежно перенаселенной территории. Другими словами, весьма вероятно, что крайняя степень человеческой жестокости, пусть даже эта жестокость проявляется вроде бы беспричинно, проистекает вовсе не из врожденного влечения к убийству. На деле она обусловлена противоестественной ситуацией, в которой оказалось сегодня человечество.
Последствия тут весьма не очевидны. Например, на перенаселенной территории животные уделяют меньше внимания детенышам, и молодняк не получает полноценной для данного вида родительской любви. То же самое происходит и в человеческих сообществах: с детьми обращаются жестоко, в результате они вырастают безжалостными и мстят за лишенное ласки детство. Их месть направлена не на родителей, из-за которых они страдали, поскольку родители к этому времени успевают состариться либо умереть, а на тех, кто замещает родителей. Жестокость в отношении этих лиц кажется беспочвенной, ибо они ни в чем не виноваты, и кажется, что напавший на них человек совершил «животное зверство», набросился на них «безо всякой причины, как дикий зверь». Какой именно дикий зверь тут подразумевается и почему этот зверь должен нападать беспричинно, никто никогда не уточняет, но что имеется в виду, ясно всем без исключения. Жестокий человек, напавший на невиновных, описывается как существо, поддавшееся первобытному, врожденному влечению набрасываться на своих товарищей и пытаться их убить. Мы то и дело слышим, как судьи называют душегубов и грабителей «дикими зверями», возрождая тем самым старое заблуждение: человек по природе жесток и может стать полезным членом социума, только если будет подавлять свои естественные порывы и влечения.
По иронии судьбы, врожденное свойство, которое, судя по всему, можно «винить» в том, что мы ведем сегодня ужасные войны, – это естественное желание человека быть полезным другим людям. Мы приобрели данное свойство в далеком прошлом, когда первобытные охотники либо помогали друг другу, либо умирали с голода. Только сотрудничая, мы могли надеяться победить огромных хищников. Современному диктатору достаточно апеллировать к присущему нам стремлению сохранять лояльность к коллективу, увеличив этот коллектив и организовав на его базе полновесную армию. Превращая людей, желающих помочь товарищу, в неумеренных патриотов, диктатор с легкостью убеждает их убивать чужаков – не из врожденной агрессивности, а из похвального стремления защитить ближнего. Если бы наши предки были не столь склонны к сотрудничеству, то создавать армии, поддерживать в них дисциплину и посылать их на войну было бы сегодня куда труднее.
Отвергнув представление о человеке как о прирожденном убийце, который хочет драться, даже когда все вокруг хорошо, перейдем теперь к оппонентам теории Врожденных Действий. Их точка зрения, по которой человек всему обучается и ничего не наследует генетически, также чревата опасными выводами. В политике утверждения вроде «всему, что человек умеет делать, он научился у других людей» опасны не менее, чем речи приверженцев теории «прирожденных убийц». Приняв их за чистую монету, жаждущие власти диктаторы уверяются в том, что общество можно «построить» как им заблагорассудится. Человеческая жизнь видится таким диктаторам чистым холстом, на котором государство вольно рисовать что угодно, причем «государство» тут – не более чем эвфемизм для «партийных лидеров». Когда ученый говорит, что гены не оказывают на поведение человека никакого влияния, эти слова с точки зрения зоологии настолько абсурдны, что остается лишь задаться вопросом: каковы истинные мотивы исследователя, рискнувшего выразить подобное мнение?
Если (что наиболее вероятно) человечество и в самом деле обладает обширным набором полезных врожденных способов поведения, значит, рано или поздно люди восстанут против радикальных форм организации общества, которые так нравятся диктаторам. Вожди могут – что и происходит в реальности – навязать огромным сообществам экстремистские доктрины, но ненадолго. Проходит время, и люди начинают возвращаться (либо внезапным скачком, либо медленно, черепашьим шагом) к обычной жизни, которая больше сообразуется с полученным от животных генетическим наследием. Повседневное общение человека в XXI веке вряд ли существенно отличается от повседневного общения человека доисторических времен. Если бы машина времени перенесла нас в первобытную пещеру, мы, вне всякого сомнения, увидели бы те же улыбки, ту же мимику, те же ссоры и любовные интриги, родительскую преданность и дружескую взаимопомощь, какие мы наблюдаем на каждом шагу сегодня. Да, мы продвинулись далеко вперед в создании артефактов и в абстрактном мышлении, но наши устремления и действия остались по большей части прежними.
