– Ая! – зашипел Пингау, почувствовав, что его ущипнули.
– Чего сидишь, тебя зовут! – яростно зашептал сосед Нэми, эвенкийский князёк.
– Пингау из Тамбори! – грохотом отдалось в ушах солона.
На негнущихся ногах Пингау поплёлся к возвышению, где сидел князь Сокол, чувствуя, как на него смотрят все, кто был в этом зале. Взгляды жгли его спину, и он удивлялся, как у него хватило сил вообще подняться с места. Его ожидали двое: у одного из них, эвенка, в руках была маленькая ступа, из которой он вынул резную блестящую деревяшку, круглую на конце, и сунул ему в руку. Пингау с удивлением отметил, что навершие этой штуки выполнено в форме медвежьей головы, священного хозяина леса.
– Прижимай её сюда, Пингау, тут написано твоё имя! – указал ему эвенк на белый лист хаосана, лежавший на подставке. Второй, молодой улыбающийся лоча, пальцем указывал ему место, куда следовало прижать колотушку. Оттиск получился в форме герба князя Сокола, что был посредине его стяга.
– Хорошо, Пингау! Теперь служи честно своему князю! – воскликнул эвенк, а русский подарил ему отличный широкий нож в богато украшенных ножнах на перевязи.
– Такой нож стоит многих оленей, – пробормотал старый Пингау изумлённо и пошёл обратно, не обращая внимания на восхищённые взгляды других амурцев.
– Нэми из Хонгорси! – раздалось снова.
– Айя-я! – радостно воскликнул сосед Пингау, с ловкостью дикой кошки выскочивший из прохода.
Так были выкликнуты все те, кто стал вассалом Сокола. Лишь к даурскому царю Ивану и его жене Моголчак подошёл сам князь Сокол, пожал им руки, выразив тем самым своё расположение к его семье.
Москва, Варварка, палаты английского двора.
Май 7150 (1642).
И снова в обеденном зале собрались те, кто осуществлял политику английской короны в Московии. Объяснялось это тем, что часть английской миссии вскоре уезжала в Лондон отчитываться о московских делах.
– Что докладывать Карлу, ума не приложу! – воздел руки сэр Томас Тассер.
– Какое вам дело до Карла, Томас? – возразил ему сэр Ричард Худ, глава московской компании. – После великой ремонстрации сейчас всем заправляет парламент.
– Я не удивлюсь, если у нас будет республика, как у проклятых голландцев, – хрипло проговорил сэр Нэвилл, терзая свою бородку, схожую с королевской.
– Патрик, а ты что молчишь? – Сэр Томас обратил внимание на сидевшего у камина Дойла. – Думаешь, твоя неудача с ангарскими послами будет единственная? Будь я проклят, если в следующий раз не будет такой же конфузии.
– Надо делать так, как сказал мне тот ангарский граф, – прийти и поговорить о наших делах. Как принято у честных людей, – проговорил хмурый Патрик, ковыряя кочергой в еле горящих угольях.
– Ты хочешь найти в Московии честных людей? – рассмеялся Тассер, прихлёбывая вино. – Если кто и есть тут из достойных людей, то они утонут в море варварства. А ангарцы, говорят, одних с ними веры и языка.
– Так и есть, сэр Томас, – кивнул Патрик, подходя к столу. – Но они сильно отличаются от московитов. Они скорее похожи на выпускников Оксфорда среди толп грязной деревенщины.
– Даже так? – изумился сэр Ричард. – У них тоже есть университеты?
– А почему бы им не быть? – пожал плечами Дойл.
Покидающий на следующей неделе Москву Томас Тассер обещал обратиться к Карлу с просьбой повлиять на царя Михаила, дабы тот позволил англичанам установить сотрудничество с Ангарским княжеством. Если же Карл не обратит на это внимание, а он не обратит, был уверен сэр Томас, то придётся обращаться к парламенту. Среди прочего им придётся показывать и составленный ангарским послом протокол о правонарушении англичан, написанный несомненно на английском языке, но стиль написания и возможное произношение явно отличались от лондонского говора, на котором говорила элита Англии.
– Как это объяснить? – восклицал Тассер, когда в очередной раз пытался переписать этот документ на удобоваримый для чтения вариант.
Ангарск. Поздняя осень 7150 (1642).
«Гром», тянувший баржу, добрался до Владиангарска к первому снегу, это был последний на этот год рейс. Из Енисейска вместе с частью московского посольства Ангарии были доставлены три с половиной сотни человек, преимущественно молодых мужчин, для поселения на Амуре в районах Зейского и Сунгарийского устьев. Среди них было до сотни литвинских полоняников, захваченных отрядами украинных воевод в мелких стычках на границе. Остальными были охочие людишки – нижегородцы, набранные людьми Кузьмина на берегах Волги. Царь же, помимо литвинов, прислал двадцать шесть семей из Пскова и окрестностей, которые были замешаны в каких-то сношениях с Речью Посполитой. Были среди них и люди знатные, родовитые.
– Вновь Сибирь становится местом ссылки для политических, – заметил по этому поводу Радек.
– А нам-то что? – хмыкнул Саляев. – Пусть Михаил избавляется от неугодных, ссылая их к нам, чем гноить их по тюрьмам. Или что там у него, застенки?
Помимо людей Грауль привёз и заказанных Дарьей мурлык – в ящиках пищало, шипело и мяукало около четырёх десятков пушистых бестий. Были доставлены и пара десятков лохматых псов да двенадцать жеребят. Слово своё Михаил Фёдорович сдержал – ангарский путь, обозначенный на картах, обустраивался выделенными для этого царём людьми, правда, за ангарское жалованье. Ну и пусть, не обеднеет Сокол, зато сократится время, проводимое в пути.
Ну а самым интригующим моментом этого каравана было прибытие пятнадцати семейных священников. Этих колоритных товарищей немедля, ещё в Енисейске, отделили от сопровождавших их дьяка с командой подьячих и без обиняков оставили в сибирском городке, не пустив на «Гром». На этих попов у Соколова были свои, далеко идущие планы – они были необходимы для того, чтобы нести слово Христово среди амурцев, вовлекая их тем самым в русское культурное пространство. Ведь, насколько помнил Вячеслав, крещённые русскими миссионерами алеуты были вернейшими союзниками русских в освоении Северной Америки и даже несли караульную службу в Елизаветинской крепости на Гавайских островах, когда русский баварец Шеффер осваивал острова. И наоборот, если не уделять этому внимания, как поступили в своё время новгородцы со своими данниками в финских лесах, то пришедшие туда со священниками шведы надолго обосновались там, понастроив лютеранских кирх. Некоторые миссионеры плохо кончили, конечно, но общая цель того стоила. Финские провинции так и остались бы в руках Стокгольма, если бы русские воины не отобрали их у шведской короны.
По прибытии Грауль и Кабаржицкий несколько дней пропадали у Соколова в кабинете, отчитываясь о поездке на Русь. Здесь их, помимо прочего, ждал приятный сюрприз: бурятский князь Шившей, прибыв на собрание вассалов в Ангарске, привёз князю Соколу несколько тюков скрученных листьев давно испрашиваемого им чая. Тюки эти он обменял в ойратском стойбище на железные изделия и оружие, которое получил у казаков Усольцева, строивших Читинский острожек на месте перехода от реки Хилок до реки Ингоды. Теперь чашки с ароматным напитком только и успевали заносить в княжеский кабинет.
Обсудили мужчины и международное положение Московской Руси. А оно было аховым, впрочем, положение такое было скорее нормальным состоянием их Родины. Москву окружали сплошь недруги – с северо-востока новгородские и псковские земли подпирало Шведское королевство, с запада на смоленские и черниговские пределы засматривалось Польско-Литовское государство, а на юге в славянские земли вцепился клещом кровавый упырь – Крымское ханство. Сотни и сотни тысяч рабов проходили через Перекопский перешеек, попав в грязные руки кочевников-работорговцев. Итогом этого демографического геноцида стали не только миллионы сломанных судеб, но и миллионы нерождённых людей, чьё отсутствие ослабило Русское государство. Хвала великому царю Ивану, который убрал угрозу с востока – усмирил казанцев и заставил их служить Руси, а не совершать разбойничьи набеги на русские земли. Тем самым грозный для врагов Отечества царь открыл для Руси восточные ворота, и в итоге русская волна докатилась до Тихого океана, где казаки Ивана Москвитина основали Охотский острог.
