ладонью рот и нос и вдыхать запах сырой земли, а не той гнили, которую нашли всадники, благо руки мои покрывал толстый слой подсыхающей грязи.
Мужчины стояли на тропе полукругом, спинами к нам. Бром на голову возвышался над всеми и, хотя и был старшим в группе, он был еще и шире всех в плечах. Волосы он, как и в молодости, заплетал в косу, и то, что опа уже не молод, выдавали лишь седые пряди в черной шевелюре. Остальных пятерых было не разглядеть, они отвернулись, но мы увидели, что все были одеты в зеленые и коричневые шерстяные куртки, домотканые бриджи и высокие кожаные сапоги по моде двадцатилетней давности. Стены нашего дома украшали миниатюры и наброски, изображающие Катрину и Брома в юности. Лица их изменились, а вот наряды – нет. Многое в Лощине никогда не менялось. Одежда в том числе.
– Хочу увидеть, на что они смотрят.
Мой шепот щекотнул ухо Сандера, и он, несколько позеленевший, морща нос, отмахнулся от меня, как от назойливой мухи:
– А я не хочу. Воняет ужасно.
– Ладно.
Его ответ не слишком меня порадовал. Конечно, Сандер был моим единственным другом, но порой ему жутко недоставало тяги к приключениям.
– Оставайся здесь.
– Погоди, – зашипел он мне в спину. – Не подходи слишком близко.
Ничего-ничего, копошились мысли в голове, пускай постоит поодаль. Вот как раз подходящее дерево – высокий клен с толстым комлем и длинными, нависающими над самой тропой ветвями. Нужно было только обвить ногами ствол, проползти немного, ухватиться за ближайший сук и подтянуться – и вот уже сквозь листву виднелись макушки мужчин. Но на что они уставились, пока разглядеть не получалось. Значит, следовало перебраться на другую ветку, немного передвинуться…
Лучше бы мне было остаться на земле, рядом с Сандером!
Сразу за кругом мужчин лежал мальчик – или, точнее, то, что от него осталось. Он лежал на боку, с полусогнутой ногой, как небрежно брошенная в угол тряпичная кукла. При виде ребенка, валяющегося на земле, точно забытый мусор, сердце мое наполнилось печалью.
А еще от этого зрелища где-то на задворках сознания что-то мелькнуло – призрак мысли, подобие воспоминания. Мелькнуло и тут же исчезло, не дав себя поймать.
Мальчик был в простых домотканых штанах, рубахе и коричневой шерстяной куртке вроде моей собственной. И в мягких мокасинах. Только по ним и можно было опознать Кристоффеля ван ден Берга – его семья была слишком бедна, чтобы позволить себе хорошие кожаные башмаки
с жесткой, подбитой гвоздиками подошвой, так что все они носили мягкую обувку, как у ленапе[5]. Да, только по мокасинам его и можно было опознать. Ведь голова у мальчика отсутствовала. Как и кисти.
И голову, и кисти, похоже, неумело отделили от тела. На запястьях лохматились клочья кожи, а из обрубка шеи, на том месте, где была некогда голова Кристоффеля, торчал зазубренный конец переломленного позвоночника.
Не слишком мне нравился Кристоффель. Он был беден, и Катрина всегда говорила, что мы должны с состраданием относиться к нуждающимся, но Кристоффель был настоящим хулиганом, всегда искавшим случая выместить на ком-то свои обиды. Он якшался с Юстусом Смитом и еще с несколькими мальчишками, настолько серыми и бесхарактерными, что о них и говорить-то не стоило.
Однажды Кристоффель прицепился ко мне – и заработал разбитый в кровь нос, за что Катрина наградила меня лекцией о правильном поведении (даже не припомню, которой по счету; никогда не слушаю эти нотации), а Бром похлопал по плечу, согрев тем мое сердце, несмотря на крики Катрины.
Да, мне не нравился Кристоффель, но он не заслуживал смерти. Тем более – такой кошмарной. Хорошо, что Сандер не видел. Желудок у него был слабоват, и он тут же выдал бы нас, окатив его содержимым стоящих внизу людей.
На тропе темнели пятна крови. Мужчинам, кажется, не хотелось приближаться к телу – то ли из уважения, то ли из страха, точно определить мне не удалось. Они тихо переговаривались – слишком тихо, чтобы можно было разобрать хоть слово. И все лошади рвались с поводьев – все, кроме Донара, черного жеребца Брома, настоящего великана, на три локтя возвышающегося над прочими. Он стоял спокойно, и понять, что он тоже встревожен, можно было лишь по тому, как конь нервно раздувал ноздри.
Наконец Бром тяжело вздохнул и сказал – достаточно громко:
– Нужно отвезти его к матери.
– И что мы ей скажем?
Это был Сэм Беккер, городской судья. Он сильно сутулился, словно пытаясь спрятаться от того, что видел.
Этот Сэм Беккер неизменно преисполнялся сердечности при виде меня, считая необходимым ущипнуть за щеку и заметить, как быстро растут дети. Своих детей у него не было, и он явно не представлял, как с ними обращаться. Мне вот лично не нравилось, когда меня щиплют за щеки, тем более городской судья с его вечно грязными ногтями.
Брому Сэм Беккер тоже не нравился. Опа считал судью человеком, абсолютно лишенным элементарного здравого смысла, необходимого для того, чтобы вершить правосудие. Но большинство живущих в Лощине были фермерами или торговцами и не желали иметь дела с законом. Да и преступлений в Лощине совершалось не так уж много – ну разве что кто-нибудь затеет потасовку в таверне, и тогда задачей блюстителя порядка было драку прекратить, а виновную сторону отправить домой, к разъяренной жене. Лишь изредка случалось что-то посерьезнее.
Однако в целом Лощина была мирным местом, населенным по большей части потомками основателей деревни. Чужаки заглядывали сюда редко и почти никогда не оставались. Во многих смыслах Лощина наша была диорамой в коробочке – неизменной и вечной.
– Скажем его матери то, что знаем, – в голосе Брома прозвучало нетерпение. – Что нашли его в лесу в таком вот виде.
– У него нет головы, Бром, – заметил Сэм Беккер. – Как мы объясним отсутствие головы?
– Всадник, – буркнул один из мужчин; судя по грубому голосу, это был Эбб де Йонг, мясник.
– Цыц! Даже не начинай! Все эти байки о Всаднике – полная чушь! – рявкнул Бром. – Ты же знаешь, никакого Всадника не существует.
– Но что-то же убило мальчика и забрало его голову. – Эбб кивнул на труп. – Почему не Всадник?
– А почему не проклятые туземцы? – поинтересовался другой мужчина.
Поля шляпы скрывали его лицо, и голос был мне незнаком, хотя мне вроде как были известны все живущие в Лощине, так же как и я им.
– И это тоже чушь.
Услышав суровый голос Брома, любой мало-мальски здравомыслящий человек пошел бы на попятную.
