Читаем без скачивания Империя хирургов - Юрген Торвальд

В эту секунду он заметил меня и тут же замолчал. Затем портье проговорил торопливо, будто бы провожая незнакомого постояльца: «До свидания, сэр».

Когда незнакомец ушел, он повернулся ко мне.

Я спросил, не о той ли собаке он только что говорил. «Какой собаке, мистер Хартман?» – осведомился он. «Ах, наверное, Вы имеете в виду собаку доктора Гольца. Только он сегодня съехал».

Я нанес несколько визитов моим друзьям и знакомым среди лондонских хирургов и после прибыл в Сент-Джеймс Холл. Там я стал свидетелем захватывающего зрелища. Тысячи врачей наводнили роскошно украшенный огромный зал вплоть до самых дверей, у которых были выставлены торжественно одетые слуги.

Мое место находилось в одном из передних рядов, чем я был обязан дружескому содействию одного видного британского хирурга. Принц Уэльский произносил вступительную речь. Затем слово взял президент конгресса Джеймс Пэйджет. Его речь была полна воодушевления: он находился в предвкушении грядущего прогресса и новых открытий в области медицины. Совершенно неожиданно, с нехарактерными для себя резкостью и раздражением он заговорил о необходимости дать отпор противникам вивисекции. И в моей памяти тут же нашлась иллюстрация к его гневным репликам – я вспомнил о гольцевой собаке и портье отеля Сент-Джеймс.

Пэйджет поднял длинную, тонкую руку. Ей он указывал на Луи Пастера, еще в молодые годы разбитого односторонним параличом, открывателя гнилостных микроорганизмов, который сидел слева от трибуны. Пэйджет воскликнул: «Там сидит человек, который очень многое положил на алтарь медицины». Далее он сказал, что огромный вклад Пастера состоит в том, что в экспериментах над животными он добыл знания, послужившие на благо страждущему человечеству, а работая над вакциной против бешенства и сибирской язвы, он тем самым помог животным. Поэтому Пастер, по его мнению, должен быть ярким примером всем блестящим умам, преданным медицине. Он напомнил, что именно такие люди встречают в Великобритании яростное сопротивление со стороны фанатичных любителей животных, что способно задушить всякий прогресс.

Задача же Конгресса, по его словам, состояла в том, чтобы создать оплот борьбы с этим пагубным явлением.

Не успел Пэйджет договорить, как разразилась бурная овация, начатая английскими врачами и подхваченная остальными присутствующими. С нарастающим чувством подавленности я начал понимать, что «противники вивисекции», каковых мог олицетворять портье отеля Сент-Джеймс, это отнюдь не побочная, а центральная проблема конгресса, на фоне которой развернется противостояние Гольца и Феррье.

Выступления завершились, и слушатели стали подниматься со своих мест. Я попытался разыскать Хьюлингса Джексона или Феррье. Но в общей толчее я не смог разглядеть ни Джексона, ни Феррье, ни Гольца. Вместо этого я наткнулся на Листера, старого друга и соратника в тяжелой и до сих пор неоконченной борьбе за признание и применение антисептиков. Я спросил, не видел ли он кого-нибудь из тех, кого я искал, и получил отрицательный ответ. Когда я рассказал ему о гольцевой собаке и встрече, случившейся утром в холле отеля, он задумался. Вопреки моим ожиданиям, более бурную реакцию Листера вызвало поведение портье, а не замысел Гольца. Он сказал, что следует убедить Феррье быть осторожнее при демонстрации живых животных, так как доклад оппонента, может побудить его выступить с результатами собственных экспериментов в доказательство теории локализации функциональных центров. «Феррье, в отличие от Гольца, не иностранец. Для наших противников любое действие подобного рода – преступление. Когда королевское сообщество семь или восемь лет назад начало эту кампанию и Ее Величество испросила мое мнение, я предсказал нынешнее развитие событий. Популярность исследований в области физиологии, как мы все теперь убедились, имеет и обратную, негативную сторону. Но если фанатики, которые считают зверством охоту на лис и фазанов и ужение рыбы, станут защищать лягушек от медицинского произвола, науку едва ли удастся спасти. Тогда к моему предостережению не прислушались, и вот каков результат. В любом случае я предупрежу Феррье, как только его встречу».

Его слова усугубили мое отчаяние. Я ясно представлял себе, каким образом противники вивисекции могут повлиять на исход грядущего спора о функция мозга. И этот сценарий пугал меня. Беззащитный перед ними Феррье был ограничен в выборе аргументов в защиту своей теории, в то время как немец Гольц обладал полной свободой.

Три с половиной часа спустя все собрались, чтобы послушать доклад Вирхова, и ко мне подошел Листер в сопровождении молодого человека лет тридцати шести с загорелым румяным лицом. Он представил его как Джеральда Йео, профессора физиологии и хирургии университета Кингс Колледж и ближайшего соратника Феррье в исследованиях, связанных с функциональными центрами мозга. Йео сообщил, что Феррье удалился в лабораторию после вступительного заседания. Затем он добавил: «Я уже слышал Вашу историю. Это правда: собака сейчас находится в Кингс Колледж, в помещении для животных. Я не знаю точно, какие доводы профессор Гольц собирается привести против профессора Феррье завтра утром, но я думаю, что мой друг готов ко всему…»

«Вы уверены?» – спросил я с чувством неподдельного облегчения.

Он взглянул на меня, и на лице его мелькнула загадочная улыбка. «Я не могу знать наперед, – сказал он. – Но кое-что наверняка станет открытием и, возможно, даже самым значительным открытием этого конгресса». Он сделал многозначительную паузу. «Что касается противников вивисекции, – продолжал он, – то придется признать, что в этой стране отныне невозможно заниматься никакими исследованиями по физиологии, не подвергаясь риску, а то, что мы каждый раз рискуем нарушить какой-либо закон, заставляет нас жить…»

Тут наш разговор оборвался, так как к трибуне семенящим шагом подошел Вирхов.

Следующим утром, все еще колеблясь, я вошел в здание Королевского Института и направился в зал, где должно было пройти заседание секции физиологии. Я надеялся стать свидетелем важнейших событий.

Чуть раньше десяти в зале появился профессор Гольц. В глаза бросался его массивный, широкий подбородок, спрятанный под разделенной на две части бородкой. Излучая уверенность в себе, он решительно проследовал по залу. Вскоре после него появилась изящная фигура Феррье, манеру которого, напротив, отличали спокойствие и робкая сдержанность. Он был на десять лет моложе своего оппонента.

Йео занял место секретаря общества, находившееся рядом с креслом президента Майкла Фостера, знаменитого ухоженной окладистой бородой.

Фостер занял место за трибуной и с широким жестом возвестил, что настала минута первостепенного значения для всей медицины. Он сообщил, что профессор Гольц намеревается разрешить многолетний спор о локализации функциональных центров головного мозга. Но у профессора Феррье будет возможность возразить ему. Во второй половине дня в Кингс Колледж оба оратора смогут продемонстрировать подопытных животных. Затем их усыпят и проведут вскрытие, которое докажет либо опровергнет утверждения докладчиков. Фостер заговорил громче: он выразил надежду, что все присутствующие осознают всю опасность и все величие момента. Он воскликнул: «Законодательные власти нашей страны с исключительным усердием взялись за исследования в области физиологии, что, в сущности, привело к парализации научной работы. Но мы убеждены, что эксперимент – лучший способ пролить свет на загадки жизни».

Гольц сменил Фостера на трибуне, и зал в напряжении замер. Гольц обвел присутствующих своими светлыми глазами, и в этом взгляде чувствовались присущие ему твердость и жажда борьбы. Все затихли, хотя зазвучала непонятная для многих слушателей без переводчика немецкая речь. Вдохновленный моментом, он говорил с холодной точностью, которая была в лучших традициях науки. Как и остальные, Гольц прекрасно чувствовал, насколько волнительно было происходящее. Он начал с обзора теорий и методов исследования Флурана, Фритча, Хитцига и Феррье. Затем с беспощадной резкостью он перешел в нападение: «Плод, – пояснил он, – может выглядеть очень соблазнительно, но сердцевина его может оказаться червивой, и совсем несложно отыскать изъеденные паразитами места в предложенных доныне теориях локализации функциональных центров…»

Это был выпад в сторону Хитцига, Фритча, Феррье – всех, кто верил в существование моторных и сенсорных центров головного мозга.

Голос профессора был отчетливо слышен даже в дальних уголках зала. Он заявил, что не приемлет метод электрической стимуляции, при помощи которого Хитциг и Феррье обнаружили так называемые функциональные центры. По его словам, существовал лишь один метод, способный доказать, имеют ли место такие центры в действительности. И это удаление тех долей мозга, в которых, как утверждалось, они находятся. Если живому существу удалить область мозга, которая, по убеждению профессора Феррье, отвечает за подвижность какой-либо его конечности, то должна наступить парализация этой конечности. Если же она продолжает действовать, то любой здравомыслящий человек должен воспринимать это как подтверждение того, что такого центра не существует. Если удалить участок коры больших полушарий, который, как утверждает профессор Феррье, регулирует деятельность органов слуха, за этим должна последовать глухота. Если же существо продолжает слышать, то такого функционального центра нет.