его имамом, рабочие долго заменяли ему семью.
Потом рождались дети, другие, не понятные ему. Девчонки, у них на уме одна ерунда: призраки и танцы. Старший Амир, он его любил бесконечно, а тот раз за разом разочаровывал его. Али считал, что какая-то чёрная блудная кровь просочилась и отравила детей. Может быть, кровь его пропащей матери. Когда он стал подмечать в детях странную тягу к другой, не спокойной, не в меру весёлой жизни, они с Мумтаз были ещё молоды и даже могли бы людям на смех завести ещё ребёнка, но он боялся, что и этот несчастный будет отравлен.
Али выучил Амира в колледже на инженера. Он оплачивал учёбу, отказывая во многом Мумтаз и девочкам, не говоря о себе. Потом отнёс бакшиш, устраивая его в контору завода. Через четыре месяца работы Амир поднялся посреди дня и вышел через проходную навсегда. На заработанные деньги уехал в Дели учиться актёрскому мастерству. Али целый год ходил на завод, как прокажённый. Сочувствие людей было великим его позором. Шёпот о нём и сыне перекрикивал шум цехов.
Со временем, конечно, народу это надоело, они нашли другие новости. Однако нет-нет он замечал эти кивки в свою сторону: «Вон тот отец актёра, который работал у нас инженером. Что-то не видно его сыночка в кино». В такие минуты он радовался, что у него хотя бы нет родни, а до мнения сестёр Мумтаз им немного дела.
Сердце отца болело по Амиру, и он посылал ему денег. Вы же знаете, я дорогущий город для многих моих сирот. Они бегут в дебри, в которых жить-то не умеют. Бывало, у Амира месяцами не было ролей или попадалась одна глупость, вроде короткой роли соседа – пьяницы. Тогда отец брал из аккуратно сложенных на учёбу девочек запасов, отправлял перевод. Те деньги теперь блуждают по моим внутренностям, тратятся на безделушки, милостыню, дурман.
Аллах не дал им больше мальчиков. Али полагал, это потому, что они были не сильно верующими, мало молились, редко ходили в мечеть. У Амира могли быть сыновья, теперь появилось это невероятное существо. Таких по телевизору показывают, или они прячутся в заводях Дамодара. Али был уверен, что всему виной отравленная кровь.
– Мы с матерью не жестокие, бета, соберём ей на билет, а не хватит, так я займу на заводе. В городе столько хороших девушек, ты только скажи, мы поговорим с людьми и найдём невесту. А если хочешь всё устроить сам, так в Бомбее девчонок и того больше. Мы закрывали глаза, когда ты сошёлся с бенгалкой, – отец вспомнил студенческую подругу Амира, с которой он встречался несколько месяцев, пока не узнали её родители и не запретили прогулки с индийцем. Амир вздохнул: «При чём здесь Файза?»
– Положа руку на сердце можно принять даже и эту, – отец сказал грубое заводское слово, что означает «брат демона», – но она разведена, а её дети – это уже слишком, сынок, за все берега выходит. Мы не можем оставить такую женщину, никто в нашей семье не потерпит этого. Не позорься, отправляй её обратно в её страну, – приказал отец, хлопнул Амира по плечу и шагнул в чёрный проём, что вёл на лестницу в дом.
Изумрудные лужайки
Город журчащих катакомб,
Жужжания фильмов 80-х,
Пены мыльных опер,
Муссона мелодрам.
АРУНДХАТИ СУБРАМАНИАМ, «ГДЕ Я ЖИВУ»
Амиру было шесть, когда отец взял его смотреть невесту дяди Икрама, сослуживца с завода. Они ехали в мужской половине автобуса. Амир сидел на коленях у отца и ловил слова взрослого разговора в сачок ушных раковин, как рыбок.
Рыбки плескались в его голове, смеялись: «Свадьба дяди будет через четыре дня, а он ещё не видел невесту». От смеха рыбок лопались пузырьки. «Позвонили по телефону и разрешили приехать поговорить немного при тётушках». Пам-пам-пам, пузырьки защекотали голову и Амир спросил:
– Чаача[6], дядюшка, ты будешь жить до старости с женой, которую никогда не видел? Вдруг она уродка?
Дядя Икрам засмеялся стыдливо, а на губах Амира вспыхнул ожёг удара. Амир отвернулся к окну, пузырьки стали водой и потекли из глаз. «Хоть тебе и врезали по лицу, они останутся в дураках, – успокаивали рыбки, покачивая хвостиками в сырости его слёз, – жена может оказаться злой, некрасивой, глупой». Рыбки обещали: «Ты сам выберешь невесту, сам себе, Амир, никто не будет тебе указывать».
Автобус остановился, рыбок смыло потоком района Ушаграм. Амир утёр свой ровный, удавшийся, слава Аллаху, в Мумтаз, а не в Али нос. Что было дальше с дядей Икрамом, он забыл. Вроде бы раз они ездили к ним в гости в Ушаграм. Там было скучно, безобразные куры купались в пыли двора, а взрослые поздравляли дядю с повышением по службе. Жена дяди мельтешила, подавала бирьяни в закрытой чадре. Так никто и не узнал, симпатичная ли она. На ногтях стояли точки хны, вот и всё.
Когда Амиру исполнилось десять, отец принёс антенну и приделал её к крыше.
– Мумтаз, вот и в кино ходить не надо, платить этим ворам!
Теперь у них в доме страдали от неукротимых чувств, пели и сражались до искр, так что Мумтаз только успевала подбирать слёзы краешком дупатты. Краски с экрана сделали цветным розовато-серый переулок. В дом приходили женщины, у которых не было кабельного, дети, подруги и сёстры этих женщин. Они рассаживались повсюду: на кровати, на полу, на столе, торчали в дверном проёме и окне, стояли вдоль стен. Разом вздыхали так, что в комнате становилось душно – они выпивали воздух. Разом хохотали, отчего не слышно было фильм. Одновременно цыкали друг на друга. Все вместе зажимали рот руками, хватая рыдания.
Но это продолжалось недолго. Их мужья один за другим крепили антенны к крышам, словно весь квартал захотел выйти на связь с космосом, по которому плавали русские и американские корабли. Песни о самой прекрасной любви хлынули из каждого окошка. Случались помехи, тогда Амиру приказывали лезть на крышу и шевелить антенну, а мама из двери кричала вверх:
– Лучше, бета, плохо, бета, сынок, потряси её ещё, наклони маленько. Да что ты возишься?! Риши уже идёт к Моули!
Так же трясли антенны дети на других крышах. Сотни детей на плоских прямоугольных крышах под раскинувшимся небом Бенгалии.
«Как огромна сила кино», – думал Амир. Рыбы, ставшие тяжелей, медленно открывали рты: «Ты уедешь в царство колониальных особняков, Амир, в мир изумрудных лужаек,
