- Значит, вы, как я понял, специализируетесь на вылавливании из прошлого несостоявшихся гениев? Выходит, я не состоялся, раз не известен вам?
- К сожалению, ни в одном банке информации никаких сведений нет. Но это ничего не значит, Геннадий Петрович, мало ли какие обстоятельства могли вам помешать публиковать свои работы. Может быть, вы сами не захотели этого. Зато они теперь станут известны и в будущем, и в истории.
- Не станут, - отозвался учитель, - это всего лишь идеи, лишь догадки. Видимо, дальше я не пошел.
- Что за мрачный тон? Жизнь прекрасна, вы еще молоды. Я, кстати, на десять лет старше вас и все еще оптимист.
- Верно, - едва улыбнулся учитель, - теперь вы меня старше. И все же непонятно, почему вы обратились ко мне - никому не известному дилетанту. Ведь такие путешествия стоят, по вашим словам, огромных денег. Почему бы вам, например, не посетить Эйнштейна?
- Зачем? Все, что он мог сделать, он сделал. Разве не безнравственно просить что-нибудь еще?
Учитель опять надолго замолчал. Андрей не мешал ему. Вошла Тоня с огромным чайником, который в детстве почему-то назывался "Трумэн", расставила на столе кружки, сахарницу, вазочку с засохшим на вид печеньем. Сама села в сторонке на кушетку, поджала под себя ноги и замерла.
- Пока я могу лишь высказать вам некую преамбулу, - неуверенно начал учитель, - нечто вроде введения, которое вы можете принять, и тогда мы дальше будем обсуждать более конкретные вопросы, либо не принять - и тогда нам не о чем больше говорить. Я имею в виду мои идеи.
- Слушаю.
- Я до войны учился на физфаке и проблемами космических путешествий заинтересовался еще на первом курсе. Прочитал всю литературу - от Циолковского и Цандера до предвоенных работ по ракетам. Верил, что это единственно возможный путь. Потом, в сорок третьем был тяжело ранен, несколько месяцев валялся в госпитале, одно время было очень плохо, врачи отказались. Моя койка стояла у окна, я много раз переходил из беспамятства в сознание и почему-то чаще всего приходил в себя ночью и видел звезды в окне. Постепенно я научился с ними общаться. Что-то происходило с моим сознанием, находившимся на волосок от смерти. Звезды перестали для меня быть безжизненными огненными шарами. Я ощущал их сочувственное прикосновение, их лучи пробегали по моему лицу, освежали и грели. Постепенно во мне зародилось чувство любви - к ним, ко всему миру, ко Вселенной. Это было непохоже на любовь к женщине или ребенку, последняя только бледная копия, жалкий призрак того чувства, которое я испытывал. Это изначальная любовь, я бы так выразился, изумительное состояние, без этой любви невозможна никакая другая. Когда мы любим человека, то мы как бы только на поверхности любви, а чтобы достичь настоящей глубины, нужно совсем другое сознание, особое понимание. И тогда весь мир переворачивается, становится живым, прекрасным, и мы сами уже - не наблюдатели мира, а часть его самого. Только этот мир уже не разделяется на планеты и Галактики, а есть одна прекрасная мелодия, гармония, в которой все есть в тебе, и ты - во всем.
Потом я пришел к идее мгновенного перемещения в пространстве - оно становится возможным при достижении такой гармонии. Как бы вам объяснить? Есть гипотеза, согласно которой электрон один во Вселенной, но появляется в любую минуту, в любом месте, где стараются его обнаружить. Так и любящий человек, чувствующий все в себе и себя во всем, может мгновенно оказаться в любой точке пространства или осознать себя уже существующим в ней.
Учитель взял со стола папиросу, закурил, долго и сосредоточенно затягиваясь и не глядя на Андрея.
- Вот, собственно, и все, что я пока могу вам сказать, - добавил он, - а сейчас извините, у меня срочное дело. Вы подумайте, если тут есть над чем думать, а завтра заходите, поговорим.
Андрей еще с полчаса погулял во дворе, не решаясь отправиться спать, представил на мгновение, какое лицо будет у шефа, если он ему расскажет о преамбуле учителя, и рассмеялся. Он ничуть не жалел о своей неудаче. Ведь судьба сделала ему такой подарок - вернула шесть дней юности. И потом, это неудача для шефа, для института, но не для Андрея. Ему по-прежнему нравилось все, что говорил учитель, нравилось как недостижимое для него сказочное и прекрасное откровение.
В темном парадном навстречу качнулась тень.
- Не бойсь, полковник, это я, - прохрипел Гриша.
- Ты что тут шастаешь?
- Извини, погорячился я днем.
- Ладно.
- Ссуди червонец до субботы на опохмелку, голова гудит.
- Нет у меня денег, - Андрей оправился от испуга и говорил твердо.
- Что ж, нет так нет, - Гриша пошел к выходу, потом обернулся и сказал с прежней злобой:
- А твоему учителю я еще сделаю козью морду.
Андрей, не успев ничего ответить, плюнул ему вслед.
Вернувшись домой, он сразу повалился на диван, спал долго, почти до полудня, часто просыпался и чувствовал себя необычайно хорошо - оттого, что он у себя дома, в детстве, оттого, что за окном кричат кошки, а не ревут трайлеры, не слышно постоянного мощного гула большого города.
Поднимаясь к учителю, он встретил Тоню.
- Геннадий Петрович уехал за город, к матери, будет вечером.
- А вы, Тонечка, что делаете сегодня?
- Не знаю, - она пожала плечами и сделала совсем детское лицо.
- Давайте махнем в Сокольники, погуляем. Я давно там не был, лет тридцать, наверное.
Тоня согласилась. Они поехали на трамвае - сначала до Абельмановской заставы, потом пересели и долго тащились бесконечными улицами и переулками старых домов до самых Сокольников. Вагон был похож на бутафорию из оперетты, несмотря на грозную надпись у каждого окна "Не высовываться". Под ним что-то бряцало и скрежетало, он раскачивался на ходу и сильно скрипел. Народ наступал на ноги, кондукторша визгливо кричала на малолетнюю шантрапу, катающуюся на подножках и "колбасе", но Андрей только блаженно жмурился, подставляя лицо яркому июльскому солнцу.
- Вы долго не были в Москве? - Тоня прикоснулась к нему мягким округлым плечом.
- Да, очень долго, Тонечка.
- За границей работали?
- Нет, - засмеялся Андрей, - я совсем рядом был, где-то здесь, совсем рядом, но не в Москве, не в этой Москве.
- Вы шутите все время. Я люблю веселых. У меня дома в основном молчат. Сидят по углам, будто их обидели, и молчат. А как выпьют к вечеру, то песни поют - и тоже унылые.
Андрей смотрел на ее профиль и все пытался вспомнить, где же она была в его детстве? Не может быть, что он никогда не видел ее раньше. И от этих мыслей ему было хорошо и даже как-то тревожно на душе - приятно тревожно.
Парк встретил их шумом гуляющей толпы. Мужчины внимательно смотрели на Тоню, потом оглядывались, и это очень нравилось Андрею. Он взял ее под руку. По случаю воскресенья играл духовой оркестр. Они долго стояли и разглядывали танцующих. Оркестр был из ремеслухи, а дирижировал им маленький курчавый человек с усиками, во фраке, очень похожий на Чаплина.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
