проводятся такие представления для избранных. Но долго я не потянул. За три месяца – шесть боев. Соперники – хлопцы разные. Чаще бывшие спецназовцы и вэдэвэшники, реже – борцы и боксеры. Бой ведется до полной отключки или сдачи. Четыре раза я побеждал, два проиграл – старый уже. В последний раз потерял сознание от болевого шока – открытый перелом ноги и рука из суставной сумки выскочила. Спасибо, не убили. Бывает и такое. Тот же бывший мой солдатик пристроил в ГАИ. Все на ту же должность – командир взвода. Денег, конечно, меньше, но куда спокойнее.
– Да, – протянул Фрол. – Хреново служить Робинзоном. Особенно, если после этого тебе еще и в морду. Уж лучше жезлом дирижировать на перекрестке.
– А что ты знаешь про это дирижирование?! Думаешь, «бабки» как манна небесная с неба валятся? А ты постой на морозе да на жаре, да с балбесами вроде тебя пообщайся на трассе. Они ведь никогда не виноваты! Только за руль чуть живые садятся. Вот я тут одного хотел тормознуть. Показываю ему жезлом, мол, прижмись к обочине и встань. Он четко отреагировал: куда я палкой махнул, туда и поехал. Прямо в кювет слетел. Вылез из машины, пьяный – в усмерть! И обиженно так мне: «Командир, ты куда мне палкой показал? Там же нет дороги!». Еле отбился от него. Правда, потом, когда протрезвел да машину вытащил (я ему подсобил), познакомились. Хороший мужик оказался! Рыбак первоклассный… А ты, Фрол, что молчишь? Ты-то где и как?
– А что говорить? – Фрол протяжно отпил из кружки, словно певец брал трудную ноту. – Я не святой отец, не гаишник и не рыбак. Я скорее… охотник.
– Что в охотхозяйстве где-то? – поинтересовался батюшка.
– Да, вроде того.
– Что-то ты, Фролик, темнишь, – прогрохотал Олег.
– А я не на исповеди, хоть ты и батюшка. И не на допросе, хоть ты, Майонез, и мент.
– Может, и Скрунды в нашей жизни не было? – полюбопытствовал Олег.
– Скрунда была, – тихо сказал Фрол. – Простите, мужики.
* * *
А дело тогда в том далеком семьдесят шестом было так. За месяц до начала выпускных экзаменов отправили их курсантский взвод на войсковую стажировку в Латвию, в симпатичный городок Скрунду. В то время, как известно, Прибалтика была эдакой советской заграницей. Кругом чистота, порядок, даже голуби, казалось, особенные – не гадят! Всеобщий уют и поголовная культура. Удивили, правда, два обстоятельства: на улицах не встречалось пьяных и не было красивых девчонок. Стройненьких и со вкусом одетых – пруд пруди, а в лицо глянешь – хоть плачь. Как говорил тогда Олег Лосев: «Что ж ты, личико, такие ножки испортило?!» Вскоре после приезда в Скрунду Олег вынул из кармана двадцатипятирублевку, поднял почти до потолка казармы, где разместили взвод: «Отдам четвертной тому, кто надыбает хоть одну красивую девицу в этих палестинах», – заявил он. Двадцать пять рублей по тем временам – это были деньги приличные. По современным меркам без малого долларов пятьдесят. Правда, тогда на них не пересчитывали. Народ кинулся на поиски, но тщетно. Искали неделю, а потом энтузиазм пропал. И вдруг… Как-то вечером в казарму влетел обычно флегматичный Фрол.
– Олег, Сохатый, черт тебя побери! Ты еще не пропил свой четвертной?
– Нет, а что? – удивился Олег.
– В местной «стекляшке» только что видел девушку из сказки. С ней, правда, принц датский, но это и понятно.
Дальнейшие события развивались стремительно. Олег Лосев, Женька Фролов и в качестве свидетеля Генка Смирнов бросились в кафе-стекляшку. Фрол оказался прав – девушка была красавицей: стройная, голубоглазая, с модной прической светлых волос «а ля стожок сена». На этом бы история и закончилась, но будущий служитель культа поддался соблазну и начал бессовестно «снимать» красавицу. Та не могла не заметить достоинств аполлонообразного Сохатого и ободрила его двумя-тремя долгими улыбчивыми взглядами, которые Лось воспринял как сигнал к активным действиям. Надо признаться, что кавалер красотки держался достойно. Он, это было видно по всему, не трусил перед стадесятьюкилограммовой глыбой Лося, но был сдержан и корректен до предела:
– Молотой тчелофек, бутте люпесны, уйдите и не мешайте мне и моей дефушке! – твердо и спокойно повторял он распустившему слюни Лосю. Не помогло. Дело закончилось дракой. Против Олега и шустрого Фрола (Генка Смирнов был не в счет) медленно и печально рубились все немногочисленные аборигены – посетители «стекляшки». Больше всех досталось наряду милиции, приехавшему разнимать драку – их били сообща и с большим вдохновением.
В итоге у Олега весь живот был в синяках (выше никто не достал, а ниже он не позволил). Шустрый Фрол отделался вывихом пальца на левой руке (зацепил неудачно челюсть спутника красавицы).
Кеша Смирнов участия в драке не принимал. Он и драться-то не умел. Он хотя и был мастером спорта, но мастером-то – по шахматам, а это, как известно, больше искусство, чем спорт. Но зато он очень четко и грамотно организовал госпитализацию отряда милиции и еще четверых сильно пострадавших; возглавил уборку помещения кафе и одновременно переговоры с его хозяином (частный бизнес в Прибалтике был и тогда). Главное – Генке удалось замять скандал. Он пообещал хозяину, что их взвод отработает в полном составе три дня на его приусадебном участке.
Приусадебный участок оказался огромным полем, в центре которого, как остров в океане, стоял аккуратный хутор самого владельца кафешки. Весь урожай с поля шел в его заведение и приносил, вероятно, хороший доход. Двадцать пять здоровенных курсантов вкалывали три дня, а это, между прочим, как утверждают производственники, ни много ни мало – семьсот человекочасов. Все убытки были отработаны сполна. Работа была нехитрая: по полю шли три трактора с прицепами, а за ними курсанты, как пехота за танками, и подбирали булыжники, которых в земле было без счета. Булыжники бросали в прицепы. Казалось, это будет бесконечно: все новые и новые камни лезли из почвы, как прыщи на лицо подростка. И не было им конца. К вечеру третьего дня Генка Смирнов схватил очередной камень и застыл с ним в руках не хуже рабочего из скульптуры «Оружие пролетариата». В руках у него оказался не камень, а не разорвавшаяся еще со времен войны мина. Она была вся ржавая, в комьях земли и ее, если бы не характерный «хвост», можно было принять за продолговатый камень. Народ застыл и, казалось, стоять так готов был вечно. Первым очнулся Мишка Майонез:
– Кеша, спокойно. Разожми пальчики. Опусти копыта, кому говорят! – зловеще шептал он словно завороженному Генке. – Вот так, хорошо. Давай ее сюда. Руки у Генки дрогнули, и мина упала в рыхлую землю. Никто и сообразить не успел, как Женька Фролов плюхнулся на нее своим красивым накаченным телом. Тишина резала уши… Олег Лосев склонился над Фролом:
– Дай сюда железяку, Фролик, – внятно сказал он. Ответа не последовало. Женька плотно прижимал руками мину к животу, словно вратарь футбольный мяч после успешного взятия пенальти.
– Не отпустишь? – поинтересовался Олег, и не получив ответа, сгреб Фрола с миной в охапку, аккуратно перевернул на сто восемьдесят градусов и понес, как любимую девушку, в сторону оврага на краю поля. До оврага было метров сто пятьдесят. Олег шел легко и размеренно – ни то спортивным, ни то походным шагом. Ему казалось, что он идет целую жизнь. Дойдя до оврага, Лосев тихо сказал:
– Пришли, Жека, бросай.
Фрол оттолкнул негнущимися руками от себя мину, и она полетела на дно оврага. Олег проворно упал, накрывая своей огромной тушей крохотного Фрола. Взрыв грянул не сразу, а с небольшим интервалом. Сверху посыпались ветки и веточки берез, стоявших у края оврага – их срезало осколками.
– О чем думаешь, Фрол? – через какое-то время сдавленным шепотом спросил Олег.
– О том, что как порядочный человек ты теперь должен на мне жениться, – пробурчал Женька, сталкивая с себя Олега. – Да убери ты свои лапищи, гомик самодеятельный!
– Сам такое слово! – фыркнул Олег, плавно вставая на ноги. – А ты, Фролик, как говорится, береги честь смолоду. А то разлегся – «я вся ваша»…
К ним со всех ног бежали курсанты взвода. Впереди всех (вот это да!) летел шахматист Генка Смирнов по прозвищу
