прятались за столами. Кто-то отстреливался. Я выпустил очередь и потянулся за дубинкой. Вдруг почувствовал, что Серж двигается ко мне, он подтягивался на локтях, пытаясь высвободить пистолет. Я вырвал его у Сержа из рук, продолжая палить, а он рявкнул «10–13»[1] в рацию.
Когда местные полицейские пришли на подмогу, у меня оставалась одна пуля в пистолете Сержа.
15.
Я проснулся в больнице, все вокруг меня было в красной дымке. Через некоторое время дымка стала розовой и я смог рассмотреть трубки, присоединенные ко мне. Я знал, что буду жить.
Серж сидел там, рядом с кроватью, с перебинтованной головой. У него был «небольшой перелом» черепа, как он сказал, и ему наложили на грудь несколько швов. Он показал мне два металлических комка.
— Вот, их вынули, мой мальчик. Из тебя. Один из руки, один из бедра. Если бы ты не носил бронежилет, как хороший солдатик, ты уже был бы просто куском мяса.
Я ничего не сказал, у меня во рту была какая-то пластиковая штуковина.
16.
Потом приходили другие полицейские. Некоторые присылали цветы. Мэр пробыл ровно столько, чтобы его успели сфотографировать.
Они перевезли меня в большую, отдельную палату с окном, и мне стало лучше. Как-то пришел Дэйв. В комнате было полно людей. Он склонился над кроватью и поцеловал меня в губы. Один из полицейских хихикнул. Дейв покраснел.
— Если тебе есть, что сказать, то скажи это на улице. Мне скажи, если считаешь, что ты достаточно крутой. — Это говорил Серж, тыкая толстым пальцем в грудь полицейского, который хихикнул. Я даже не знал, что Серж тоже был в комнате.
Я стал детективом третьей степени. Я не чувствовал себя детективом — теперь я мог носить удобную одежду, собственно, и все. Но мама так гордилась мной на награждении, когда мне вручали золотой значок. Дэйв тоже.
17.
Первое тело нашли в шахте лифта, обнаженное. Коронер не мог сказать, что его убило — падение или побои. Но не было никаких сомнений в том, что ему перерезали горло.
Когда счетчик тел поднялся до пяти, мэр назначил целевую группу. Но они продолжали умирать. Гей-мужчины, все жертвы были геями.
Вот тогда комиссар и вызвал меня. Я стал работать под прикрытием, ходил по барам, но это не помогло. Люди узнавали меня — не каждый день людей печатают в газете из-за перестрелки с преступниками. Никто даже не пытался снять меня.
18.
Я говорил об этом с Дэйвом. Убийца не работал в барах — он снимал парней где-то один на один, гулял с жертвами в безлюдных местах и делал свое дело.
Не было никаких писем в газетах или телефонных звонков. Мы создали горячую линию доверия, на нас посыпались звонки … но они ни к чему не привели.
Мама до сих пор живет в том же месте. У нее фиксированная арендная плата, поэтому ей незачем платить и переезжать. К тому же, она знает всех соседей — и чувствует себя там в безопасности. Я навещаю ее каждый четверг, по вечерам, и никогда не пропускаю. Иногда Дейв приходит со мной.
Я был как раз там, когда зазвонил телефон. Когда мама сказала: «Это тебя, Джейсон», я знал, кто звонит.
Может быть, я знал кое-что еще.
— Что такое? — спросил он, как будто это я ему звонил.
— Ты знаешь, — ответил я ему.
— Я устал, — сказал Бобби. — Действительно устал.
— Хочешь зайти?
— Нет, я не хочу заходить. Я хочу, чтобы это закончилось.
— Просто скажи мне, где ты.
— Ты будешь играть открыто, Джейсон? Только ты и я?
— Только ты и я, Бобби, — пообещал я.
— На пирсе, тогда. Завтра в полночь.
— Там, где это началось.
— Это не там началось, — сказал он. И связь оборвалась.
19.
Сначала Дэйв не хотел, чтобы я шел. Когда он понял, что я все равно пойду, он хотел пойти со мной. Чего бы я не позволил ему, конечно. Я даже на работе никому ничего не говорил.
За несколько минут до полуночи я пришел на Пирс. Теперь там стало пустынно и безлюдно. Убийца напугал всех… никто не гулял здесь — все кучковались в клубах. Безопасность в толпе.
На сваях белой спрей-краской была нарисована свастика, а над ней большая цифра девять. Девять тел нашли на сегодняшний день. Кто бы ни был убийца, скинхеды любили его.
Я шел к задней стене здания, туда, где находился естественный выход к краю Пирса. Было так тихо, я даже мог слышать плеск воды под ногами. Доски заскрипели, кое-где щели между ними были достаточно большими, чтобы провалиться в них.
Ногами на трещину…
20.
Дверь была приоткрыта. Я видел мерцающий свет внутри. Оказалось, свеча. Короткая белая свеча на столе, зажженная. Рядом с ним стояла коричневая обувная коробка.
— Просто постой там минуту, Джейсон.
Голос Бобби. Я спокойно стоял и ждал.
— Просто хотел посмотреть, на самом деле ли ты пришел один, — сказал он, выходя из тени.
— Как я и обещал.
— Место окружено?
— Нет.
Он закурил сигарету, протянул мне пачку. Я тоже закурил.
— Большой герой. Я читал о тебе в газетах, пока я был на севере штата. Думаю, ты мог бы меня арестовать сейчас?
— Нет, Бобби. Ни тогда, ни сейчас.
— Я купил тебе подарок, Джейсон. Загляни в коробку.
Я снял крышку. Пара часов, перстень, идентификационный браслет, обручальное кольцо, какие-то клочки бумаги. Я поднес бумаги ближе и прочитал… водительские права. Карточка социального страхования. Что-то, что выглядело как маленький, корявый кусок колбасы.
— Что это за вещи?
— Трофеи. Один от каждого из педиков. Штучка, которую ты держишь, это палец — у жалкого гомика ничего не было, когда я пустил его в расход.
— Боже, Бобби.
— Они могли бы сделать тебя начальником за это, да?
— Я не знаю.
Он затянулся. На конце сигареты вспыхнул огонек. Его лицо было разрисовано какими-то линиями и угольниками, а череп полностью лысым.
— Почему вы все это делаете, Джейсон?
— Что делаем?
— Превращаете в геев. Почему ты стал таким, как они?
— Бобби, это не дело выбора… просто так случается.
Он стоял неподвижно, как скала. Я чувствовал, что он наблюдает, но я не мог видеть его глаза.
— Ты когда-нибудь трахал мальчиков, Джейсон?
— Что!
— Мальчиков. Маленьких мальчиков. Ты когда-нибудь делал это?
Тошнота подкатила у меня к горлу при этой мысли — это самое отвратительное, что я когда-либо слышал.
— Ты с ума сошел, Бобби? С чего ты это взял?
— Это то, что вы делаете, правильно? Вот что происходит.
— Бобби…
— Когда я
