Когда спирт был выпит, развязались языки. Спели «Лили Марлен» и, подражая Рихарду Тауберу, волжскую «Дубинушку».
– Нет, Петер! – доказывал, захмелев. Франц. – Ты отменный тактик, но плохой стратег. Индия – это потом, когда мы освободим армию Паулюса и отбросим «Иванов» в сибирские джунгли. Тогда мы опять двинем через Кавказ, в Турцию, а там, за Тигром и Евфратом, – Сирия и Египет. Весь мир ахнет, когда среди пирамид обнимутся, как братья, наши «викинги» с героями фельдмаршала Роммеля! А потом мы увидим волны Персидского залива, Индийский океан, встретимся с японцами в Бирме!
– Друзья! – воскликнул Карл. – Флаг со свастикой развевается над Эльбрусом. Вот еще фляжка – резерв главного командования. Я пью за флаг рейха над пирамидой Хеопса!
И, высоко запрокинув фляжку, он единым духом осушил ее.
Петер, размякнув под влиянием алкоголя, проговорил после недолгого молчания, поглядывая повлажневшими глазами на мигавшую коптилку:
– Вот гляжу я на вас, на самого себя и думаю: не будь этой войны, были бы мы совсем еще юнцами, ведь каждому из нас по двадцать два года! Но у каждого за эти полтора года войны душа огрубела, заиндевела, как вот это окно. Не кёльнской водой, а порохом пахнет от нас! Много растеряли мы иллюзий на дорогах войны…
– Что верно, то верно! – вставил Карл. – Наши фронтовики недаром называют себя фронтовыми свиньями…
– Но в каждом из нас, – словно бы любуясь собой, продолжал Петер, – в каждой скотине под инеем, под грязью, пороховым нагаром и запекшейся кровью, клянусь, еще живет мальчишка Франц, мальчишка Карл…
– И мальчишка Петер! – подхватили приятели.
Допоздна вспоминали трое «викингов» школьные годы в милом сердцу Виттенберге, летние лагеря гитлерюгенда, военную подготовку в юнкерском училище…
А за окном бушевал свирепый степной ветер и далеко окрест разносился похожий на крик раненого зверя протяжный и скорбный гудок паровоза.
– Помните, Петер и Франц, нашу первую встречу в гимназии имени Шиллера?
…Осенний ветер гнал по брусчатке маленькой площади перед киркой желтые листья облетевших лип.
Все в этом городке – и площадь, и кирка, и домишки с остроконечными крышами, – все казалось Петеру маленьким, почти игрушечным после Гамбурга, после той многоэтажной серой коробки, в которой он родился и прожил первые годы своей жизни, после огромного гамбургского железнодорожного узла и порта с океанскими великанами лайнерами, такими как «Бремен» и «Европа», курсировавшими по линии Гамбург – Саутгемптон – Нью-Йорк.
Петер в последний раз оглядел себя – Мутти постаралась на славу. Коричневая форма гитлерюгенда идеально отглажена. Куртка, отделанная шнуром, вельветовые штаны до колен, носки до лодыжек. Правда, короткие штаны вытерты до безобразия и никаким гуталином не удалось по-настоящему обновить башмаки, зато знаки различия на потрепанной коричневой куртке возвещают всем, что вот идет не очень элегантно экипированный молодой человек из гитлерюгенда, но парень он хоть куда – поглядите только на арийский его вид и на шевроны шарфюрера.
Петер остановился возле увитого плющом особняка на Перлебергштрассе, в котором жил теперь Франц. За узорной кованой оградой – газон с цветником, шикарный фасад с зеркальными окнами. У подъезда в лучах утреннего солнца сияет темно-синим лаком «мерседес» папы Хаттеншвилера. Сунув два пальца в рот, Петер изо всей мочи свистнул. Нет, он ни за что не пойдет в этот особняк, плевать он хотел на этих буржуев – недаром ненавидит их отец. Петер не пойдет в особняк потому, что не хочет в ответ приглашать этих буржуйских сынков в свой новый виттенбергский «замок» – пропахшую кухней каморку… Но ничего, придет время, и Франц еще засвистит у дома Петера.
Франц не заставил себя ждать. Петер кивнул приятелю, поспешно отвел глаза от шевронов Франца – шевронов гефольгшафтфюрера. Он мучительно переживал свое отставание на один ранг от товарища, стыдился порой своей завистливости, но ничего не мог поделать с собой. Вот Франц другое дело, не в его характере завидовать кому-либо. Еще бы! Францу везет в жизни, он родился с серебряной ложкой во рту, никогда не знал унизительной бедности, потому он такой веселый, беспечный, благодушный. Петер выпрямил спину, расправил плечи. Зато он, Петер, выше ростом, шире в плечах и больше нравится девочкам. И жизнь только начинается!
– Какая удача, Петер, – болтал, шагая рядом, Франц, – что твоего отца тоже перевели из Гамбурга в этот Виттенберг. Не очень-то было бы мне приятно одному идти сейчас в новый класс к этим провинциалам!
Здание гимназии имени Шиллера показалось Петеру маленьким и неказистым. Его, как и Франца, волновала предстоявшая встреча с новым классом. Потому Петер на всякий случай свирепо хмурил брови, держался, как Макс Шмеллинг на ринге, всем своим видом говоря, что с кем с кем, а с этим парнем из Гамбурга шутки плохи, лучше не задираться. Однако гимназия имени Шиллера встретила новичков из ганзейской столицы вполне корректно – без оваций, но и без мордобоя.
В вестибюле стояли такой же шум и гам, как в гамбургской гимназии, с той только разницей, что здесь сразу признали в них новичков и окидывали их любопытными взглядами – в гамбургской гимназии все-таки было намного больше учеников.
Чтобы как-то скрыть неловкость и смущение, приятели сделали вид, что заинтересовались вывешенным в вестибюле свежим номером «Штурмера». Гимназисты старших классов с гоготом рассматривали антисемитские карикатуры в газете Юлиуса Штрейхера, еженедельной «Штурмер», зачитывались сенсационными сообщениями о покушении евреев на нравственность арийских девушек.
– Слыхали, ребята? – дискантом крикнул белобрысый толстячок. – Нам прибавили восемь часов политического обучения и расовой теории в неделю! Ура! За счет математики и литературы!
С политического обучения и начался первый урок у Петера и Франца в гимназии имени Шиллера. Учитель Плятшнер, брызжа слюной, потрясая волосатыми красными кулаками, грозил адскими муками всем врагам великой Германии:
– Наша партия раздавила железной пятой Тельмана и его Красный фронт. Точно так же поступим мы со всеми врагами нашей рабочей национал-социалистской партии! Придет час, и мы сполна отомстим плутократам-капиталистам, навязавшим нам версальский диктат! Фюрер спас страну от верной гибели – вспомните страшную инфляцию: шесть миллионов безработных, десять миллионов оболваненных красными агитаторами немцев, проголосовавших на выборах в рейхстаг за коммунистов! В 1918 году за фюрером шло всего сто одиннадцать старых борцов, в 1930 году их было уже восемь миллионов. А теперь вся великая Германия, как один человек, идет за нашим фюрером! Позор и смерть жалким наймитам Москвы и международному еврейству!
У Плятшнера на лацкане осыпанного перхотью пиджака – значок члена национал-социалистской немецкой рабочей партии.
Бешено жестикулируя, все больше распаляясь, ходил учитель Плятшнер по классу и вдруг остановился у парты, за которой сидел Франц.
– Вот вы, новенький! Из Гамбурга, не так ли? Отвечайте, как учил нас расправляться с врагами наш славный Хорст Бессель перед своей геройской гибелью на мятежной баррикаде?
Франц – этот образцовый ученик – вскочил и без запинки отчеканил:
– Нацисты! Если красный выколет вам глаз, ослепите его! Если он вам выломает зуб, перервите ему глотку! Если он ранит вас, убейте его, господин учитель! Так сказал наш великий герой перед тем, как погибнуть смертью мученика от руки красного предателя двадцать третьего февраля 1930 года в Берлине!
– Отлично! Вы вундеркинд! – проговорил несколько озадаченный учитель. – Впрочем, это и понятно, ведь вы, я вижу, гефольг шафтфюрер? Итак, челюсть за зуб, голову за око!..
– Между прочим, – шепотом проговорил сосед Петера по парте, – папа Плятшнер потому так свирепо бушует, что его супружеский рай дал трещину – он типичный подкаблучник, а фрау Плятшнер любит опекать старшеклассников. Теперь настала очередь нашего красавчика – вон он сидит за первой партой. Это Карл, сын полковника графа фон Рекнера!
Петер уже обратил внимание на этого парня с фигурой атлета и знаками различия гефольгшафтфюрера. Фатовские полубаки и перстень с черепом, вид делано-томный и меланхолический.
– Не советую связываться с ним, – шептал сосед по парте, – первый боксер гимназии!
Петер еще в начале урока заметил, каким взглядом этот хлыщ Рекнер – он вошел последним, неся кондуит, – окинул его и Франца, с какой ревностью задержал он свой взгляд на знаках различия новеньких из Гамбурга. Впрочем, зря он опасается соперничества – в Виттенберге никто не даст Францу гефольг: отряд из ста пятидесяти членов гитлерюгенда, а ему, Петеру, как шарфюреру, под начало полсотни юных арийцев. Черт побери, в этих маленьких городишках куда труднее выдвинуться!
