— Строго говоря, они не вполне паразиты. Здесь, скорее, вид симбиоза. Они не убивают своих хозяев, по крайней мере, не сразу. Первое время они даже помогают носительницам: делают их сильнее и больше, снабжают волей к власти. Но если говорить о долгих сроках — они истощают свою хозяйку, пьют ее жизненные соки. Снижают ее сопротивляемость болезням, ослабляют сердце. Вы хотите знать, как они выглядят — вы их видали. Это слепые, беспомощные, неподвижные черви. Они прикрепляются к мочевому каналу, заполняют собой и закупоривают влагалище, запускают отростки нервов в матку и яичники. Они впрыскивают в ее тело гормоны, так что оно деформируется при росте: возникают волосы на лице, чрезмерно увеличенные мускулы, мыслительные способности ухудшаются, эмоциональный мир терпит дичайший ущерб. Носительница становится агрессивной, приобретает склонность к убийству. Груди ее так и не развиваются. Она бесплодна, и это неизлечимо.
Чтобы скрыть свои чувства, Эвелин строчила в блокноте. Ей хотелось смеяться; слезы подступали к ее глазам. Как же непредсказуем человеческий разум! Она содрогнулась при мысли о том, что за переживания могли довести эту совершенно нормальную с виду женщину до таких нелепых представлений об устройстве мира. Отец? Любовник? Может быть, ее изнасиловали? Но здесь Барбару разговорить не удавалось: она настаивала, что все это никого, кроме нее, не касается. К тому же, по ее мнению, к существу проблемы это не относилось ни в коей мере.
— Я даже не знаю, с чего начать, — сказала Эвелин.
— Что ж, понимаю. Едва ли они позволили бы вам всерьез обдумывать что-нибудь в этом роде, не так ли? Это слишком непохоже на все, чему вас учили. Мне очень жаль. Надеюсь, я смогу вам помочь.
Черт! написала она, и сразу стерла. Обращает роли, вынуждает допрашивающую сторону защищать свои позиции. Демонстрирует сочувствие к неспособности собеседника видеть вещи ее глазами.
— Назовем это новой биологией, — сказала Барбара, поднявшись из кресла и медленно прохаживаясь от стены к стене своей камеры. Тапочки были ей велики и спадали с пяток при каждом шаге. — Я начала подозревать это несколько лет назад. Иначе просто не сходится. Пора начать сомневаться в том, что нам говорили. Мы должны позволить себе взглянуть на вещи глазами женщины — женщины, а не мужчины, существа ущербного. Они привили вам веру в их ценности, в их систему. Но они суть несовершенные женщины, а не наоборот — вот что начинаешь понимать. Они не способны воспроизводить себя, это вам ни о чем не говорит? "Самцы" паразитируют на наших телах, они используют женское плодородие для воспроизводства своего вида, — она повернулась к Эвелин, глаза ее горели. — Можете вы так вот взглянуть на вещи? Только попробовать? Не пытайтесь быть мужчиной; определяйте все заново. Вы сами не знаете, кто вы. Всю свою жизнь вы старались быть мужчиной. Они навязали вам роль, которую вам приходилось играть. Но вы рождены не для этого. У вас нет паразита, который пожирал бы ваш мозг. Можете вы принять эту мысль?
— Могу допустить, как возможность, на время спора.
— Это уже неплохо.
Эвелин осторожно прощупала почву:
— Мм… а что я должна сделать, чтобы "взглянуть глазами женщины"? Я и так чувствую себя женщиной, прямо сейчас.
— Чувствуете! Так и надо — просто чувствуйте. Вы знаете, что такое "женская интуиция"? Это и есть человеческий способ мыслить. Они высмеяли интуицию до такой степени, что мы автоматически перестали ей доверять. Им нельзя было иначе: они утратили способность интуитивно видеть истину. Я вижу, эта фраза вам не по душе. Вы и должны морщиться. Над этой способностью так долго смеялись, что "просвещенная женщина", как вы, просто в нее не верит. Они не хотят, чтобы вы верили. Хорошо, пусть не "интуиция". Называйте это как-нибудь иначе. Я говорю о врожденной способности человека, столкнувшись с тем или иным вопросом, чувствовать истину. Все мы знаем, что она у нас есть, но нас научили ей не доверять. И она от этого портится, искажается. Вам никогда не доводилось чувствовать, что вы правы, безо всяких к тому оснований, кроме одного — знаете, что правы, и всё?
— Да, наверное, доводилось. Как и всем почти. — Отвергает логические аргументы как способ давления, как часть навязанной ей системы. Она решила еще немного прощупать в этом месте. — Вот к чему я… чему меня научили — это применять правила логики, когда рассматриваешь вопрос. Верно? И вы говорите, что это без толку, вопреки тысячелетиям человеческого опыта?
— Ну да. Только это не человеческий опыт. Это подтасовка. Это игра, очень сложная игра.
— А наука? Например, биология.
— Наука — это самая большая игра. Вы когда-нибудь размышляли об этом? Вы всерьез думаете, что большие тайны Вселенной, важные истины, которые мы должны просто знать, — что эти вопросы решат ученые, торгуясь, как на базаре, о том, сколько частиц нейтрино могли бы станцевать на кончике иглы? Это змея, пожирающая свой хвост; замкнутая на себе, она нужна только ей самой. Но как только вы согласились принять основные правила, вы в ловушке. Вы думаете, что подсчеты и классификации могут вас чему-нибудь научить. Необходимо отринуть это и взглянуть на мир новыми глазами. Вы будете изумлены, увидев, сколько в нем тайн — и они сами просятся к вам в руки.
— Генетика?
— Брехня. Все здание генетики построено для того, чтобы обосновать недоказуемую позицию: будто есть два пола, по отдельности они ничто, но вместе способны к продолжению рода. Если подумать об этом — оно же распадается на глазах. Гены и хромосомы, по половине от каждого родителя: нет, нет, нет! Скажите, вы когда-нибудь видели ген?
— Я видела фотографии.
— Ха! — Пока что этого казалось довольно. Она мерила шагами пол, как будто не находя слов для чувств, переполнявших ее. Она снова повернулась и посмотрела в глаза Эвелин.
— Знаю, знаю. Я об этом достаточно передумала. Есть такой… такой набор основных предположений, в соответствии с которыми мы все живем. Мы не можем обойтись без них, без того, чтобы почти все их принять на веру, не так ли? То есть, я могла бы вам сказать, что я не верю в… Токио, например; что Токио не существует, просто потому, что я не была там и сама его не видела. А все новые фильмы, которые я смотрела, просто ловкое надувательство, так? Хроники путешествий, книги, японцы; они все в заговоре, чтобы внушить мне мысль, будто на свете есть такое место, как Токио.
— Да, хоть на суде защищай. Можно было бы устроить целый процесс.
— Это точно. Мы все, все вообще, существуем в наших собственных головах, и глядим наружу сквозь зрачки глаз. Общество невозможно, если мы не будем верить опосредованным отчетам. Итак, мы все сговорились принимать на веру то, что говорят нам другие, если только не видим для них причины водить нас за нос. Общество можно рассматривать как заговор безоговорочного принятия на веру вещей, которые нельзя доказать. Мы все вместе работаем над этим, мы все определяем набор утверждений, которые не требуют доказательства.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
